Кем были люди, известные как скифы? Этим вопросом задавались русские историки, но он волновал еще древних греков, для которых Геродот написал обстоятельное описание этого народа. В начале 1950-х годов в советской исторической науке укреплялась точка зрения, что скифы могли быть славянами. Подобная гипотеза приобретала особое значение для государства, которое стремилось показать собственную древность и историческую преемственность. Попытка представить скифов как часть славянского мира выглядела как стремление новой державы продемонстрировать старинное происхождение - словно семья, внезапно разбогатевшая и стремящаяся доказать, что ее родословная уходит в глубокую древность.

За пределами СССР существовало иное представление. Скифов рассматривали как кочевые народы азиатского происхождения - одну из многочисленных степных культур, двигавшихся через евразийские пространства к берегам Черного моря. Они вытеснили киммерийцев, известных еще Гомеру, и сами позже были вытеснены новыми волнами кочевников. Эта картина степных миграций воспринималась на Западе как естественная часть истории Евразии, а не как предыстория какой-то одной нации.

Скифы были опытными кочевниками, жившими за счет стада и конных табунов. Их экономика строилась на подчинении оседлого земледельческого населения. Кочевые общества на протяжении веков обладали этим преимуществом: мобильность позволяла им подчинять аграрные племена и заставлять их работать на себя. Соседние народы, среди которых могли быть и славянские племена, поставляли зерно, которое затем отправлялось на рынки греческих колоний на побережье Черного моря. Скифская знать охотно приобретала греческие украшения и предметы роскоши, но сохраняла суровые степные обычаи. Античные источники рассказывали о жестоких военных ритуалах, о скальпировании врагов и о чашах для питья, сделанных из черепов павших противников.

В середине публикации вновь поднимался вопрос о советской исторической политике. Было бы важным вкладом в науку, если бы поддерживаемый государством Исторический институт Академии наук СССР действительно сосредоточился на изучении сложных и малоизвестных страниц древней истории Восточной Европы. Некоторые исследователи вне СССР уже выдвигали новые гипотезы. Однако реальная задача официальной советской историографии виделась иной. Она стремилась возвеличить «великих русских» и подчинить историческое наследие многочисленных народов СССР единой государственной линии. Огромная многонациональная история региона переписывалась таким образом, чтобы в конечном итоге завершаться фигурой Сталина и победой советского государства.

По этой причине роль других народов и культур нередко уменьшалась. Так, влияние татарских государств, которые столетиями определяли развитие Восточной Европы и сохранялись в Крыму до конца Второй мировой войны, отодвигалось на второй план. Между тем их историческое значение было значительно больше, чем у тех же скифов, вокруг которых развернулась новая дискуссия. Одновременно шла активная «коррекция» исторических преданий у киргизов, казахов, туркмен и северных осетин. Национальные герои, выступавшие против русской экспансии, могли внезапно превращаться в официальной версии истории в «разбойников» или «предателей».

Западные историки в целом считали вопрос о происхождении скифов достаточно хорошо изученным. Археологические раскопки курганов подтверждали описания Геродота и давали все новые сведения о культуре и погребальных обрядах этого народа. Но сама дискуссия вокруг скифов показывала нечто более важное. Она демонстрировала, как историческая наука может становиться инструментом государственной политики.

Пока существовал железный занавес, западные наблюдатели задавались и более современным вопросом: кем являются люди, называемые русскими, и каким образом сформировалась их историческая идентичность. Ответ на этот вопрос виделся не только в древних степях Евразии, но и в том, как в XX веке государство стремилось выстроить для себя грандиозное прошлое, соединяя различные культуры и народы в единую, политически удобную историю.