Письма-стихи показывают не только религиозную идентичность казахов, но и то, как они воспринимали себя как народ внутри Красной армии. Их военный опыт тесно переплетался с исламом и одновременно формировался под влиянием советской национальной политики. Эта политика была противоречивой: с одной стороны, существовали недоверие и дискриминация со стороны военного руководства, основанные на старых имперских представлениях и расовых предрассудках, а с другой - компартия стремилась вовлечь казахов в государственную и военную жизнь, продвигая идею равенства народов и поощряя их участие в войне. Даже при ограниченном присутствии казахов в передовых частях власти развивали их культурную жизнь на фронте, создавая газеты, музыкальные коллективы и поддерживая традиционные формы искусства, благодаря чему казахи ощущали признание своего вклада в победу.

В этих условиях в письмах-стихах ярко проявляется чувство казахской принадлежности. Оно выражается не только через осознание своей этнической общности, но и через религиозные образы - обращения к предкам, святым и суфийским традициям. Одновременно казахские солдаты сталкивались с проявлениями расизма и потому особенно тянулись друг к другу, находя поддержку среди своих. Это усиливало значение взаимопомощи и солидарности, что часто отражалось в их текстах.

При этом советская власть формировала собственное понимание «казахскости», делая акцент на языке, литературе и идеологической лояльности. Военный опыт рассматривался как способ «советизации» казахов, однако сами солдаты воспринимали этот процесс по-своему, сочетая новые идеи с привычными представлениями о родстве, культуре и религии. В результате советская и традиционная идентичности не вытесняли друг друга, а переплетались.

Размышляя о том, что значит быть казахом на войне, солдаты прежде всего говорили о социальных связях. Для них было важно находиться рядом с земляками, а также с другими мусульманами, с которыми их объединяли язык, культура и общие нормы поведения. Эти связи поддерживались не только общением, но и через общую поэзию, музыку и этические ценности, что помогало сохранять чувство принадлежности даже в условиях войны.

Ключевая роль казахских товарищей неоднократно подчеркивается в этих стихах, создавая впечатление, что казахи в Красной армии стремились держаться вместе и формировали прочные связи взаимной поддержки. Это неудивительно в условиях мобилизации и фронтовой службы, однако акцент на этих отношениях показывает, насколько они были важны. Их отсутствие означало изоляцию и одиночество. Биман Тапалов, воевавший на Ленинградском фронте и погибший в 1943 году, выразил это чувство изоляции в стихах, написанных в госпитале, где он проходил лечение после ранения:

Мое болезненное положение — бедствие, я ранен; 

среди чужих людей нет ни одного знакомого, кто спросил бы, как я.

Подобным образом Шарапат Жансымаков описывал свое чувство изоляции, находясь на лечении в госпитале после ранения:

Я лежу в больнице, не могу двигаться после мучительной пули в ногу; 

тяжело лежать на месте, вокруг весь день толпы людей, но среди стольких русских я один и ни с кем не могу объясниться.

Корганбек Каржаубаев, который был ранен и эвакуировался в тыл вместе с группой русских, также описывал свое чувство изоляции и одиночества:

Твой поезд не остановился на станции; 

я сказал «дай мне силы» и покорился Единому Богу — в поезде были одни русские, а мне в пути нужен был мусульманин.

Позднее, когда он находился в палате, он рассказал, как туда вошел казах, представился, и как они, впервые встретившись, сказали друг другу о своем происхождении: 

Нас было 13 в палате, никто ни с кем не общался; 

вошел старик и спросил, есть ли казах или татарин, я заговорил по-казахски — мы разговорились, он представился (Арыс, Аманбаев, из рода Құлшығаш), мы обсудили свое положение, познакомились, и он начал рассказывать, что видел.

Некоторые из поэтов прямо называли себя в своих стихах мусульманами. Айтбай Назарбеков, переживший войну и впоследствии в течение 20 лет работавший руководителем районного комитета партии в Мойынкумском районе, был призван в конце 1941 года и направлен в 105-ю стрелковую дивизию, сформированную преимущественно из казахов и дислоцированную в Жамбыле. После расформирования этого подразделения он служил в противотанковых частях, был ранен в июле 1944 года и демобилизован. В письме семье, написанном в октябре 1943 года, он называет себя частью глобальной уммы: 

О Создатель, Единый Бог, даруй мне сохранность — мне, рабу из уммы Мухаммада.

Турдыкул Байбагысулы, который не вернулся с войны, размышлял о значении оторванности от общины и от других казахов. Завершая свое произведение, он задавался вопросом, можно ли сохранить статус мусульманина, будучи отделенным от общины, и подразумевал связь между принадлежностью к мусульманской общине и членством в колхозе: 

Когда стало тяжело, я взялся за перо — это пища для умеющего читать; 

разве не можно оставить колхоз, и мусульманин ли тот, кто оторван от своего народа?

Из писем-стихов ясно видно, что в условиях отсутствия воинских частей, сформированных по этническому принципу, казахи тянулись друг к другу. Тексты изобилуют упоминаниями о значимости казахских товарищей для их авторов. Айтмаганбет Рыспаев, будучи раненым и отправленным в тыл, выражал беспокойство за своих четырех казахских товарищей, «с которыми он был вместе шесть месяцев». Поэт, известный только как Кабдош, раненый в бою, описывал, как оказался в окружении вместе со своими казахскими товарищами. Ахметия Айжанов отмечал многонациональный состав своего подразделения, но подчеркивал, что входил в группу из пяти казахов. Связи между казахами, возможно, были еще крепче среди военнопленных. Рахмет Батырбаев, находившийся в плену и работавший на принудительных работах в лагере под Гамбургом, а затем в Триесте, входил в группу казахов, пытавшихся совершить побег. Алашбай Сахарбаев описывал бои под Харьковом в мае 1942 года как участник группы казахов. 

Казахские обычаи и ритуалы также включали религиозные практики. В письме своей матери Идрис Акмырзаев описывал участие в поминальном обряде по умершему товарищу:

Так собрались молодые казахи, по-своему выразили соболезнования; 

Бисен-ага прочел молитву и сказал «да будет так, будущее светлое и полное веры», а я сдержал слезы и вернулся с твердостью духа.

Ритуал кумалак, связанный с гаданием с помощью камешков или катышков, также занимал важное место в жизни солдат и упоминается в источниках. В январе 1943 года Абилкайым Аманжолов описывал, как солдаты в переполненном поезде по дороге на фронт обращались к этому ритуалу, пытаясь узнать свою судьбу. Этот обычай не ограничивался только личными переживаниями: он мог становиться способом поддержки людей в условиях войны. Так, в устном рассказе упоминается Каракозы-кожа, работавший в железнодорожной бригаде в Башкирии. К нему приходили казахи, татары, башкиры и русские, чтобы узнать свою судьбу. Одна русская женщина, потерявшая связь с мужем, обратилась к нему за помощью, и после гадания он предсказал его возвращение. Муж действительно вернулся, хотя и тяжело раненым. Эти истории показывают, что религиозные практики воспринимались как средство поддержки для людей разных народов и служили не только личным утешением, но и укрепляли общее моральное состояние, тем самым косвенно помогая военным усилиям.

В то же время положение казахских солдат в армии оставалось сложным. Как показал Роберто Кармак, казахи часто сталкивались с дискриминацией. Она проявлялась на двух уровнях: с одной стороны, существовала официальная предвзятость, из-за которой многих направляли в трудовые части вместо передовой, а с другой - неофициальная, выражавшаяся в плохом обращении и недооценке со стороны других солдат и офицеров. Партийные органы боролись с этим, но добиться полного устранения дискриминации не смогли. 

Об этом свидетельствуют и сами письма-стихи, где описываются случаи дискриминации как на фронте, так и в плену, где контроль был слабее и враждебность проявлялась сильнее. Например, Тулебай Арынов, младший лейтенант и командир взвода, погибший в 1943 году под Полтавой, писал, что казахским солдатам прямо говорили о необходимости ассимилироваться:

Мы прибыли в башкирский город Уфа и сошли с поезда; 

по прибытии нас разделили по подразделениям и велели «избавиться от казахских обычаев», а Дюкенбай, Амиргали и Жагыпар оказались в разных группах.

В письме с фронта мулле по имени Айтбай-молда Абдыбек Омирбекулы, бухгалтер из Кокчетавской области, жаловался на то, что казахская культура на фронте игнорируется и утрачивается. Он с благодарностью отмечал, что Айтбай читал для него Коран. Абдыбек писал, что «быть казахом полностью заброшено и оставлено», и советовал Айтбай-молде позаботиться о том, чтобы дети получали образование. Аптай Сатыбалдиев, погибший в ноябре 1943 года, прямо описывал те оскорбления на этнической почве, с которыми сталкивались казахи:

Многие зовут нас «черноглазыми» и «широконосыми» — кто-то враждебен, кто-то дружелюбен; 

нас здесь пятеро своих с родины, и пока нам нечего делать.

Омар Оринбаев был взят в плен в окружении под Харьковом в мае 1942 года и подробно описал свой опыт военнопленного. Он рассказывает, как немцы назначали русских надзирателями над пленными и как те выделяли казахов, подвергая их оскорблениям и жестокому обращению на этнической почве: 

Они гнали несколько тысяч пленных к Харькову; 

из наших русских выбрали полицейского — неважно, прав он или нет; 

невинных били палками, обзывали «черными», унижали, и мы тяжело страдали.

Во время войны советская власть активно распространяла пропаганду среди нерусских народов, включая казахов, и многие ее темы совпадали с тем, что сами солдаты выражали в письмах-стихах. Это частично говорит о том, что пропаганда отражала реальный опыт людей. Особенно это видно в текстах, публиковавшихся в казахских газетах и журналах: в них почти нет религиозных мотивов, но сохраняются те же идеи, что и в личных письмах - патриотизм, обращение к казахским традициям, уважение к героям прошлого, доверие к Сталину и руководству, а также ненависть к нацистам.

Использование поэзии для агитации имело глубокие корни в казахской культуре и применялось еще до советской эпохи, поэтому коммунисты опирались на уже существующую традицию. Во время войны многие авторы писем-стихов продолжали участвовать в поэтической жизни. Например, Жаханша Ибрайымов и Келимбет Сергазиев выступали на областных и республиканских айтысах. На Ленинградском фронте акын Тасболат Тажиев, известный своими религиозными письмами-стихами, входил в специальную группу, созданную по инициативе командира, где акыны исполняли для солдат эпосы «Алпамыс», «Кобыланды», «Ер Таргын», «Ер Шора» и «Камбар». В то же время он писал и светские агитационные произведения, такие как «Сон Гитлера», «К Гитлеру», «Моему другу, погибшему на фронте», «Письмо-приветствие», «Эрнст Тельман» и «Красный орел», показывая, как поэзия сочеталась с советской идеологией.

Казахские солдаты также создавали собственные песни, часто по образцу популярных русских фронтовых мелодий. Так, Касым Шарипов написал песню «Сырлы кыз», посвященную героям дивизии Панфилова, защищавшим Москву и Волоколамск в 1941 году. Ее называли «казахской Катюшей», и она сохранялась в памяти людей даже в 1990-е годы. Казахи также сочиняли свои версии других известных песен, например «Огонек». Возможность слышать музыку на родном языке имела большое значение: Омар Кошиманов, проходивший лечение после тяжелого ранения, писал семье, что он и его товарищи радовались казахским песням, звучавшим по радио в госпитале. 

В конечном счете становится очевидно: для казахских солдат война была не только выживанием, но и проверкой на способность сохранить себя - свою веру, язык, чувство общности и внутреннюю опору. Даже находясь под давлением идеологии, сталкиваясь с дискриминацией и разобщенностью, они не растворялись в общей массе, а, напротив, еще сильнее тянулись к своим корням, переосмысливая их в новых условиях. Письма-стихи показывают, что идентичность не исчезает в экстремальных обстоятельствах — она становится тем, что помогает человеку выстоять. И именно через эти личные тексты раскрывается живая, неофициальная история войны, в которой борьба шла не только на фронте, но и внутри каждого человека.