В годы «Малого Октября в Казахстане» для создания нетерпимой обстановки и привлечения к уголовной ответственности тех, кто сопротивлялся решениям партии, широко использовался информационный ресурс. Газеты краевые, окружные, с санкции Казкрайкома, ОГПУ и райкомов, печатали «разоблачительные» материалы задолго до суда и вынесения окончательного приговора. Характерно, что в окружных печатных изданиях в правом уклоне обвинялись работники прокуратуры, хотя в действительности они защищали естественные права граждан аулов, в том числе - право на свободу совести / исповедания. Статья основана на архивных документах и оригиналах периодической печати исследуемого этапа, газете «Красный Урал» в частности. Изучаемые события в Жымпиты весны 1929 года имели место на общем фоне нараставшего народного гнева, в связи с переделом земель, конфискацией, насильственным оседанием, коллективизацией, зерно- и хлебозаготовками. Соответственно, мятежных прокуроров обвиняли в правом уклоне (за связь с байством) и нарушении революционной законности, что однозначно определяло им высшую меру наказания – расстрел. Зная суровость наказания, они вынуждены были скрываться, бежать из мест предварительного следствия. Так, честное исполнение служебного долга в годы «Малого Октября в Казахстане», на практике преследовалось, и надзорные органы оказались подотчетны партийным ведомствам. Судьбы конкретных честных работников прокуратуры до сих пор остаются «белыми пятнами» истории Казахстана ХХ века.
Светлой памяти помощника прокурора Б. Нурмухамедова
В казахстанской региональной газете «Красный Урал» (издавалась в г. Уральск) как орган окружкома ВКП(б), в конце двадцатых годов прошлого века печатались информации, типичные для времен силовой коллективизации. Все, кто осмеливался оспорить партийные установки и взять на себя дерзость самостоятельных действий, подвергались публичному шельмованию. Проступок грозил обернуться исключением из партии, увольнением со службы. На совершившего проступок ту же заводили «дело» в ПП ОГПУ, оно рассматривалось «тройкой» и проч.
Тем не менее, находились честные работники, которые были готовы выслушать жалобы аульчан и оказать посильную помощь. В этом проявлялось родовое и семейное воспитание, умение принять решение, человечность. В нашем случае, вопрос о возвращении аульчанам мечети, изъятой ранее, касался сакральных духовных ценностей. Человек, который откликнулся на групповые обращения по поводу возврата мечети, будучи уполномоченным, не словом, а действием проявил уважение к традициям народа.
Нам известны его фамилия – Нурмухамедов и имя – Бикмаш / Бекмаш, возможно сокращение от Бикмухамед. Для казахов фамилия, оканчивающаяся на «-дов», не характерна; возможно, фамилия татарского, туркменского либо каракалпакского происхождения. Вместе с тем, в русскоязычных газетах и документах фамилия могла быть приведена искаженно, от «Нурмухаметов».
Поиски другой информации о Бикмаше Нурмухамедове позволили выяснить, что газетная заметка вышла гораздо позже событий, в которых фигурировал человек с такой фамилией. В статье Е.Хайдарова (1) приводятся данные, что все документы по проступку Бекмаша Нурмухамедова были изъяты и отделены от документов других участников эпизода с возвращенной мечетью. Его «дело» как сотрудника прокуратуры, вначале из Уральска было направлено в Москву, откуда вернулось с резолюцией: направить в Алма-Ату в ведение республиканских судебных органов.
Закрытый характер процесса, если он все же состоялся, скрывает детали того, как в дальнейшем сложилась судьба мятежного прокурора. В известных сайтах «Мемориал» и других также не встречается информаций о человеке по фамилии Нурмухамедов Бекмаш, который своей поплатился своей карьерой во имя сакральных духовных потребностей жителей аулов Жымпитинского района. Он скрылся от преследователей, бежал, следы его теряются. Возможно, информация о нем обнаружится за пределами республики, в архивах Европы или Центральной Азии.
Ввиду важности фактического материала, приведем полностью заметку из газеты.
«ПРАВЫЙ УКЛОН НА ПРАКТИКЕ». Куда скатился Нурмухамедов.
«Нурмухамедов Бикмаш, кандидат ВКП(б), участковый прокурор. Будучи уполномоченным РК ВКП(б) и РИКа по хлебозаготовкам в 3 ауле, в течение марта и апреля месяцев не принимал необходимых мер к выявлению хлебных излишков у баев и зажиточных, не предпринял мер к мобилизации внимания батрачества и бедноты у трудящихся аула вокруг хлебозаготовок. В результате такого пассивного отношения т. НУРМУХАМЕДОВА к обязанностям уполномоченного по хлебозаготовкам, им не было заготовлено ни одного фунта. Впоследствии, когда в этот аул был послан другой уполномоченный, было заготовлено значительное количество хлеба.
Как прокурор, Нурмухамедов зачастую по непроверенным жалобам баев и зажиточных, возбуждал уголовные дела против уполномоченных по хлебозаготовкам и работников аула, что порождало среди работников боязнь и нерешительность.
В феврале 1929 года в № 6 ауле постановлением батрачества и бедноты и членов Кошчи, общим собранием граждан аула была изъята мечеть для культурных нужд общества. Местные муллы, ишаны и аткаминеры воспользовались приездом т. Нурмухамедова, обратились к нему, как к прокурору, с жалобой о том, что якобы мечеть изъята без согласия верующих. Тов. Нурмухамедов, не проверив жалобы, распорядился снять с мечети печать РИКа и передал ее муллам до разрешения вопроса в Райисполкоме. Подобный подход привел к оживлению в момент усиления хлебозаготовок старались отвлечь внимание масс в сторону возвращения мечети, в связи с чем стала поступать в РИК такие же ходатайства и из других аулов.
В обстановке обостренной классовой борьбы в ауле т. Нурмухамедов своими действиями проявил явный правый уклон, создавая себе популярность среди байских и зажиточных элементов, которые искали в нем своего защитника от общественного возмездия трудящихся аула.
Исходя из вышеизложенного, партколлегия окрКК постановила - исключить Нурмухамедова из рядов ВКП(б), как примазавшегося и разложившегося» (2).
Приведенный газетный материал увидел свет не случайно. В 1929 году в районе Жымпиты (Джамбейты) Уральского округа имело место одно из первых вооруженных выступлений против сталинско-голощекинской силовой коллективизации, зерно- и хлебозаготовок, конфискации и высылки баев. По сведениям специалистов, изучавших историю края, восстание возглавили прежние деятели «Алаш-Орды», включая Габбаса Досмухамедова и Хусаина Адилова. Смысл протеста заключалась в возмущении насильственным изъятием в аулах живого скота и зерна. В июне 1929 года ОГПУ начало массовые аресты участников. 30 июня того же года заключены были под стражу: Х. Адилов, Ж. Купаев, Б. Жакипов и А. Байгожиев.
Явные руководители были приговорены к высшей мере наказания (расстрелу), приговор привели в исполнение в 1930 году. Другим участникам присудили длительные сроки заключения в лагерях.
Имеется документ об особом рассмотрении дела бывшего помощника районного прокурора Бекмаша Нурмухамедова, обвиняемого в передаче аульной мечети во владение мулл, в Верховном суде Казахской автономной республики (2, с. 147).
В изучаемый период (1929–1930 гг.) председателями Верховного суда КазАССР были Нигматулла Сыргабеков и Нагима Арыкова (3). От них не зависело принятие смягчающего или аутентичного решения, т.к. судебная система того времени фактически штамповала приговоры, подготовленные карательными органами в рамках «борьбы с антисоветскими элементами».
Как выше отмечалось, «дело» на мятежного прокурора, а Бекмаш Нурмухамедов работал помощником прокурора (района? округа?) и был направлен на хлебозаготовки в Жымпитинский район как фигуранта борьбы с «антисоветскими элементами», рассматривалось отдельно от участников восстания. Суть обвинения, ему предъявленного - пособничество «классовым врагам», сращивание с баями, то есть правый уклон. В частности, ему вменяли в вину передачу аульной мечети в пользование муллам и прихожанам.
В условиях повсеместной антирелигиозной кампании и коллективизации такие действия прокурора были расценены как «правый уклон» и предательство интересов советской власти. Нурмухамедов сразу же был отстранен от должности и подвергнут преследованию со стороны органов ОГПУ.
Исчезновение затем фигуранта дела и отсутствие иных сведений о нем, свидетельствует о том, что Бекмаш Нурмухамедов бежал, опасаясь неминуемого ареста и расстрела. Служебная порядочность Нурмухамедова в разгар «Малого Октября в Казахстане» не может не вызывать уважение. Прецедент в Джамбейтинском районе весной 1929 года уникален тем, что Б. Нурмухамедов, будучи представителем советской власти (помощником прокурора), фактически перешел на сторону недовольных аульчан, и, как минимум, содействовал им, за что был объявлен «врагом народа». После того как ОГПУ начало массовые аресты в Жымпитинском районе в июне 1929 года, Нурмухамедов понимал, что его связь с лидерами восстания (такими как Хусаин Адилов) и его «либеральное» отношение к местным жителям (возврат мечети, попытки смягчить конфискацию) станут поводом для высшей меры наказания. В официальных сводках ОГПУ того времени указывалось, что помощник прокурора Нурмухамедов «смыкался с байством» и сознательно разваливал советскую работу в районе, использовал служебное положение для защиты «антисоветских элементов».
После разгрома основных сил восстания его участники пытались скрыться в соседних округах или уйти подальше в степь. Либо до соседнего Актюбинского округа или вообще мигрировать в сторону Китая и Афганистана.
Побег Бекмаша Нурмухамедова как следствие его преследований в ходе Жымпитинского восстания 1929 года, - безусловно, был вызовом системе, так как он был высокопоставленным сотрудником юстиции (помощником прокурора), открыто саботировавшим карательную политику.
В Жымпиты прибыли спецотряды ОГПУ для проведения массовых арестов по делу «антисоветской группировки» (в которую огульно включали лидеров «Алаш-Орды» и сочувствующих им). Мятежного прокурора обвинили в том, что он «предупреждал баев об обысках» и «возвращал отобранное имущество». Его имя упоминали в региональной прессе того времени как пример «перерождения» советского работника, вставшего на защиту традиционного уклада казахского аула.
Характерно, что в 1929 году фиксировались протесты против советской власти в аулах № 6 и №11 Жымпитинского района, среди участников были ишаны и муллы.
По информации ОГПУ, некто Адиль Кожамжаров якобы возглавлял организацию "Бай-ишан", в течение нескольких лет ее члены вмешивались в политические и экономические кампании, проводимые советской властью в аулах. (См.1; Архив Западно-Казахстанского областного департамента полиции, P-4072: Оп. 2; 7-13).
В октябре 1929 года жители аулов № 6 и 11-й были арестованы и обвинены по ст. 58-11, 58-13 УК. 14 ноября 1929 года обвинительный акт против Кожамжарова Адиля и других, в общей сложности 30 человек, был направлен на внесудебное рассмотрение коллегии ОГПУ. 24 декабря 1929 года уполномоченный Отдела по борьбе с восстаниями ОГПУ в Алма-Ате рассмотрел это указание и передал его на рассмотрение специальной тройки при полномочном представительстве ОГПУ.
3 января 1930 года был вынесен приговор в отношении 24 человек. Из 30 человек, которым были предъявлены обвинения в начале, имена баев и аткаминеров - Исагали Ахметова, Иманбека Даргужинова, Кыдыркула Секербаева, Абылкаира Мамбеталиева, Макарима Даулеталиева и сотрудника Бекмаша Нурмухамедова отсутствуют в документе, на основании которого был вынесен приговор. Указанным лицам удалось скрыться, и приговоры им были вынесены заочно. А в ноябре 1929 года от властей было получено сообщение о том, что 5 человек с указанными именами (И. Ахметов, И. Даргужинов, К. Секербаев, А. Мамбеталиев, М. Даулеталиев и Б. Нурмухамедов) находятся в бегах и объявлены в розыск. Так, они избежали наказания, так как их не поймали.
По распоряжению ОГПУ, Айткали Тилекулов, Лукпан Идрисов, Жамель Мухамедсариев и Сафа Даулеталиев были отправлены в трудовой лагерь в Каркаралы для отбывания наказания. Ергали Бурамбаев, Хаким Казмагамбетов, Нигмет Баймухамедов были депортированы в Петропавловский район. Аликей Ашибеков и другие, в общей сложности 5 человек были освобождены от наказания досрочно (См. 1; Архив Западно-Казахстанского областного департамента полиции, Ф. 18. Оп.2. Д. P-4072. Л. 89-90)
Таким образом, «морально разложившемуся» прокурору Б. Нурмухамедову удалось бежать и скрыться, тем более что о его «проступке» осенью 1929 года сообщили местные уральские газеты. Ему приговор был вынесен заочно (ВМН), расстрел. Безусловно, возвращаться в район, где его могли узнать, в любом случае он бы не стал. Если он не был уроженцем Жымпитинского района, Уралського округа, то тем более он мог не переживать за преследования родных.
Была ли у него семья, какого он был возраста? Кто родители, были ли сестры-братья, супруга, дети? Вопросы не праздные, от ответов на них зависел дальнейший маршрут мятежного прокурора, и путь, куда он мог направиться. Возможно, за пределы Казахстана: либо - в смежные Оренбургскую, Саратовскую области, либо – на юг, к адаевцам, в Туркмению и в сторону Ирана и Афганистана.
В этой связи, занимаясь поисками любых упоминаний о людях по фамилии Нурмухамедов в указанный исторический период и ранее, нам на глаза попался интересный документ – Стенограмма III Киргизской (Казахской) областной партконференции (Оренбург, 17 – 22 марта 1923 года). В ходе партийного форума возникла дискуссия по вопросу о необходимости расслоения крестьян. Специальным докладом на тему «Методы подхода к овладению базой партийной и советской работы в Киргизии» выступил Арон Вайнштейн, председатель Совета Труда и Обороны Киргизской (Казахской) АССР. В его докладе было отмечено, что в крае положение очень сложное, «средний процент рабочих ячеек по КССР оставляет всего 5%, а крестьянских ячеек - 70%» (5: 73).
Против линии на форсированную «советизацию аула» и методов классовой борьбы в деревне – ауле вместе со Смагулом Садвакасовым выступили: Идрис Мустамбаев, который критиковал попытки искусственного насаждения «классового расслоения» в ауле, подчеркивая специфику кочевого общества. Затем выступивший Нуртас Нурмухамедов поддержал необходимость учета национальных особенностей, он был также против ускоренной ломки традиционного уклада. Кто такой Нуртас Нурмухамедов, возникает вопрос. Данный оратор прибыл на форум в качестве ответственного партийного работника (секретарь или член губкома) Атбасарского уезда Акмолинского губкома РКП(б).
На упомянутой партконференции 1923 года в Оренбурге Нуртас Нурмухамедов представлял группу молодых казахских коммунистов, которые объединились вокруг Смагула Садвакасова, тогда работавшего заместителем наркома земледелия Казахской республики (4).
Комментируя тезисы Вайнштейна о методах работы в ауле, Садвокасов, Мустамбаев и Нурмухамедов выдвинули встречный тезис о том, что в казахском ауле нет четкой классовой дифференциации в марксистском понимании, соответственно, политика, направленная на искусственное разжигание классовой борьбы, приведет к разрушению аульного хозяйства и социальному хаосу. Они предлагали делать упор на перманентное гибкое ступенчатое экономическое развитие и просвещение, а не на административный ресурс (5). (Эта группа к середине 1920-х составила ядро так называемой «правой оппозиции» в Казахстане, боровшейся против курса «Малого Октября», ее лидер Смагул Садвокасов вынужден был трудоустроиться вне Казахстана – вначале в Ташкенте, затем перебраться в Москву. Остальные содокладчики поменяли свои взгляды и успешно строили карьеру в республике, но также были репрессированы в период «Большого террора»).
Разумеется, то был однофамилец Нурмухамедова и моложе его по возрасту, что давало ему смелость вступить в полемику с самим Вайнштейном. Однако даже на оренбургской конференции 1923 года честные партийцы-патриоты проявили интерес к глубинке, например, в своем выступлении Ыдрис Мустамбаев обращал внимание на перекосы в подсчете поголовья скота в казахских аулах: «В Джамбейтянском [так в документе. – Авт.] уезде Уральской губернии, который сплошь заселен казахским населением, по переписи 1919 года население составляло 90 тысяч человек, теперь там после голода 1922 года осталось 60 тысяч. 30 тысяч человек вымерло. По статистике уездного земельного отдела, там рабочего скота имеется сейчас только 9 тысяч голов, а по статистике уездного продовольственного комитета - 12 тысяч голов (6: 76). Собственно, такого рода ножницы в статистике были типичны, учет велся из рук вон плохо; просчеты объяснялись как правило тем, что казахи «кочуют». Вместе с тем, то был сигнал – с началом сплошной коллективизации, хлебо- и скотозаготовками, указанные ошибки в подсчетах буквально ударили по жителям аулов. С них требовали в разы больше налогов и живого скота, и зерна… Все это не могло не обернуться восстаниями.
Почему прокуратура республики не вступилась за своего сотрудника? Это было невозможно в силу того, что верх в действительности брали партийные структуры. А надзорные органы (прокуратура) были подмяты под себя Казкрайкомом и Совнаркомом, как и по всему СССР. Об этом факте указывают казахстанские ученые: «О том, что силовые структуры потеряли самостоятельность и зависели от партийных органов, также характеризуют архивные источники. Наркомюст и прокуратура республики постоянно информировали Крайком и совнарком о ходе работ в судебно-карательных органах, иногда исключительно по компаниям, таким как хлебозаготовки, посевные, конфискации и т. д. Естественно, все это проводилось на основании циркуляров Крайкома.» (6: 127)
Соответственно, обычная судебно-следственная процедура была сокращена до минимума. Верховный суд и прокуратура указывали окр- и губпрокурорам и губсудам на важность директив Крайкома и Совнаркома по хлебозаготовкам, с/х налогам, ссудам и т.д. (7).
Дело в том, что Крайком заблаговременно, в январе 1928 года, создал Правительственную комиссию по укреплению революционной законности. В составе Комиссии были: Юсупбеков, Альшанский (ПП ГПУ), Мамбеев (Нарком юстиции, одновременно выполнял и функции прокурора республики), Атаянц. В задачи данной Комиссии было определено, в числе прочего, рассмотрение спорных дел, заслушивание дел судебных работников (6: 128). Собственно, карательный инструмент для сотрудников судебных (и надзорных) органов, на случай расхождения их действий с принятыми партией установками, был таким образом легализован.
В рамках деятельности этой Комиссии происходило заслушивание дел, которые якобы не получили надлежащих решений, по мнению партийных органов. Согласно решению Комиссии, давался старт широкому освещению в печати темы о состоянии революционной законности. Таким образом, Крайком, в формате Правительственной комиссии, включавшей руководителей силовых структур, инициировал орган особого контроля над силовыми структурами (8). Ему были санкционированы масштабное вмешательство в судебный процесс и надзор. Печать, газеты и журналы, стали лишь средством популяризации генеральных установок вождей и бичевания несогласных.
Аналогичные ситуации: социальные массовые протесты против кампаний «Малого Октября в Казахстане» имели место и в пределах Каракалпакстана в 1929-1930 годы (9). Аулы теряли своих лидеров в ходе конфискации, высылки и арестов, оставшиеся жители обрекались на голодное существование, отдавая последнюю живность и припасы на выполнение самообложения, непомерных налогов и т.д. Теперь редко кто из работников прокуратуры, из числа уполномоченных, решался прийти им на помощь; страна погрузилась в мрак страха и скоропалительных судов «троек» без следствия, без института адвокатуры.
В ходе кампаний на протяжении всей политической программы «Малый Октябрь в Казахстане» были на местах разные случаи, когда в защиту несправедливо подлежащих лишению избирательного права, бойкоту, конфискации имущества и высылке, вступались комсомольцы, члены аулсоветов, сельских советов, простые аульчане и сельчане, но чтобы сотрудник прокуратуры (!), уполномоченный райкома и РИКа (!), такой прецедент безусловно выбивался из колеи сухих однотипных донесений. Вне сомнений, поступок Б. Нурмухамедова имел большой резонанс, представители вышестоящих ведомств потребовали, чтобы в местной прессе был опубликован материал в духе разоблачения правого уклона и в целом антисоветской деятельности. При том, что сразу же была сфабрикована версия, что Нурмухамедов действовал не один, а его научили бывшие алашординцы, контрреволюционные элементы. Это придало делу характер разоблачения большой группы врагов.
Розыскные мероприятия по Б.Нурмухамедову осложнились тем, что настроения протеста охватили в тот момент всю республику (см. 9: 69; 10 и др.). Характерно, что в партийном архиве республики отложились преимущественно отчеты о якобы сочувствии и содействии населения кампании по борьбе с баями. Притом информацию партийные функционеры лицемерно черпали и цитировали из региональных газет, того же «Красного Урала» (11: 783). Поскольку вся республиканская пресса была про-партийной и априори – советской, такой метод нельзя не признать сплошным лицемерием, т.к. пресса на тот момент не отражала состояние рядовых граждан.
Исследователи отмечают, что чистки госаппарата имели место с лета 1929 года и в Каракалпакской автономной области. Деятельность региональных комиссий по чистке коснулась областного суда, прокуратуры, областного кредитного союза и колхозсекции. По итогам, осенью того же года было «вычищено» 12 % сотрудников указанных структур (12), при том, что уволенные работники обвинялись в правом уклоне. Несомненно, активизация работ по чисткам могла быть диверсифицирована по следам событий в Западном Казахстане.
Осенью 1929 года пост наркома юстиции занял Жанайдар Садвокасов, который в докладе о состоянии революционной законности (3 октября 1929 г.) откровенно вынужден был признать: «…значительную категорию дел представляют дела, связанные с различного рода выступлениями в той или иной форме – байства, аксакалов и др., против власти… имели место в процессе проведения кампании [конфискации и выселения. – Авт.] преступные действия со стороны отдельных, классово невыдержанных элементов советского аппарата, выразившиеся в оказании в той или иной форме поддержки подлежащих к конфискации баям» (см. 11: 843). Наркомюст констатировал, что имеет место рост судебных дел по «контрреволюционным преступлениям. Если за весь 1927-1928 год такого характера дел через органы суда прошло всего 215, то за одно лишь первое полугодие 1928-1929 г., судами рассмотрено 229 дел (13).
Заключение
Кампании «Малого Октября в Казахстане» осуществлялись без учета настроений рядовых граждан, хозяйственного уклада. Повсеместно нарушались права граждан, широко декларированные в советских конституциях. Честные сотрудники надзорных органов, прокуратуры оказались в эпицентре народного возмущения; выезжая на места, в аульную глубинку, они убеждались в несправедливом распределении налогообложения, заданий по зерно- и хлебозаготовкам. Помимо материальных издержек и экспроприации, у населения изымались мечети, как духовное ядро и концентрация идентичности. Противоречивость практики и теории, расхождения между служебными обязанностями – и трагедией конкретных жителей, в совокупности породили феномен «мятежных прокуроров». Наиболее порядочные и решительные, работники прокуратуры стояли перед гамлетовским выбором. Те же из них, кто принял сторону народа – были обречены на аресты и расстрелы.
Сам факт социально осознанного протеста со стороны жителей аулов Джамбейты (Жымпиты) и – поддержавшего их конкретными распоряжениями прокурорского работника Б. Нурмухамедова, означал высшую степень антинародного, негуманного способа управления. Республика должна была «любой ценой» сдавать зерно, хлеб, обрекая на голодную смерть рядовых жителей аулов и деревень. По локоть в крови, система партийного контроля, к тому же подмявшая под свой диктат, органы прокурорского надзора, юстицию, стала механизмом, спровоцировавшим трагедию жителей Казахской республики. Такое положение дел было по всему СССР, однако об этом, под страхом расстрела и лагерей, вынужденно молчали сами работники надзорных органов. Лишь смельчаки-одиночки пытались служить честно.
Муканова Гюльнар,
Кандидат исторических наук, профессор
ВНС Института истории и этнологии им. Ч.Ч. Валиханова
Литература:
Khaidarov E. Popular uprisings in the Ural district (1929) (Based on materials from Zhympitynsky, Zauralny, Kamensky districts). «Edu.e-history.kz». 2022. # 4 (32). P. 145-159.
Красный Урал. 1929 сентября 5. № 102. С.3.
Председатели Верховного Суда. https://sud.gov.kz/rus/content/predsedateli-verhovnogo-suda
Государственная, общественная и научно-педагогическая деятельность Смагула Садуакасулы (на основе новых архивных и письменных источников): колл. монография / З. Е. Кабульдинов Г. К. Муканова Д. Камзабекулы З. Б. и др. Алматы: Литера-М, 2023. 287 с.
Стенограмма третьей партконференции //АПРК. Ф. 139. Оп.1. Д. 541. Л. 140-141 и др.
Абсеметова Ж. Большевистский режим в Казахстане: становление и укрепление (1920-1933 гг.). Алматы: Казак университети, 2019. 204 с.
Отчет Обкомола ЛКСМК на пленуме Крайкома //АПРК. Ф. 139. On. 1. Д. 1213. Л. 1.
Директивное задание партии судебным органам //АПРК. Ф. 141. On. 1. Д. 23886. Л. 113. Просьбы от карательных органов организовать показательные процессы //АПРК. Ф. 141. On. 1. Д. 1059. л. 140; Ф. 141. On. 1. Д. 1931. Л. 1.
Нуржанов С. Политика «сплошной» коллективизации сельского хозяйства Каракалпакстана в 1929 – 1932 годах // Мысль. 2025. № 8. С. 67-76.
Алланиязов Т.К. Вооруженные выступления и повстанческие движения 199-1931 годов в Казахстане: историография и источниковедение. Караганда: Типография Арко, 2024. 222 с.
Ашаршылық. Голод. 1928-1929. Документальная хроника. Сборник док. Т.1. Отв. Ред.-сост. Б. Әбдіғалиұлы. Нур-Султан, 2021. 920 с.
ЦГА РК. Ф. 115. Оп. 1. Д. 394. Л. 36.
ЦГА РК. Ф. 1380. Оп. 1. Д. 3. Л. 98-101.
