Сведения о казахах в летописях Цяньлуна — 17 июня 1755 года

20-й год правления Цяньлуна, 8-й день 5-го месяца

(17 июня 1755 года)

В указе далее говорилось следующее: Банди сообщил, что Усунгужыр и Чагангу́жыр являются узловыми пунктами на путях, ведущих в казахские земли, и что в настоящее время для организации обороны тайджи Кепки из Талмашана и Залханы вместе с зайсангом Уйжином отправились туда со своими воинами, чтобы выставить сторожевые посты. Если казахское войско вступит на эту территорию, с одной стороны, немедленно доложите об этом вышестоящему начальству, а с другой — прикажите Гекыпу, Лабрыну и Жисаю собрать войска и подготовиться к сражению с противником. Одновременно разъясните казахам возможную пользу и вред их действий и добейтесь отвода их войск. (Банди и его люди) учли реальные обстоятельства и всесторонне обдумали этот вопрос. Пока казахи, по всей видимости, туда не направятся. Если кто-то и появится, то лишь старший брат Амурсаны Бадым Черинг. Амурсана заранее написал брату письмо и отправил к нему человека. Если Бадым Черинг прибудет, вы сможете выяснить действительное положение дел в тех местах. В настоящее время наши войска, наступавшие с двух направлений, соединились. Великая победа уже близка. Полагаю, именно сейчас наступил подходящий момент, чтобы направить к казахам посланника с императорским указом. Пусть Банди, Амурсана и Сарыл выберут из своего окружения подходящего человека и поручат ему открыто заявить казахам следующее: многолетние войны и междоусобицы в последние годы привели народ к чрезвычайно тяжёлому положению. Я, как повелитель Поднебесной, желая наладить жизнь простого народа, избавить людей от бедствий войны, обеспечить им возможность спокойно заниматься своими делами и сделать так, чтобы все мы жили в мире и благополучии, направил войска в карательный поход против джунгар. Хотя джунгары и были заклятыми врагами казахов, после их усмирения я издал указ, запрещающий им впредь действовать самовольно и разорять казахский народ. Казахи, намерены ли вы подчиниться или нет? Мы оставляем этот выбор за вами. Однако обе стороны обязаны строго соблюдать собственные границы. Нарушать границу и подвергать джунгар грабежам и разорению не дозволяется. Если вы не прислушаетесь к моему указу, мы непременно направим против вас наши могущественные войска и подвергнем вас наказанию. Смотрите, чтобы впоследствии вам не пришлось сожалеть об этом. Сделайте копию моего указа, доставьте её казахам и огласите перед ними. Что касается времени отправки к ним посланника, можете самостоятельно принять решение, исходя из реальной обстановки, не дожидаясь нового моего распоряжения. После оглашения указа казахам немедленно представьте двору подробный доклад о сложившемся положении.

(Папка 488, страницы 15–16) 

***

Запись от 17 июня 1755 года выглядит закономерным продолжением указов предыдущего марта. Если в дворцовых записях за период с 29 февраля по 10 марта основное внимание цинских властей было сосредоточено на том, как быстрее разгромить Даваци, выяснить, какую роль играли казахские отряды в Илийском регионе и прилегающих к нему областях, а также на опасениях, что казахи могут подчинить своему влиянию Даваци или окраинные территории Джунгарии, то документ от 17 июня свидетельствует о переходе ситуации на совершенно новый этап. Теперь цинский двор уже не просто наблюдает за ходом военной кампании, а непосредственно выносит на повестку дня вопросы о том, кто и каким образом будет распоряжаться территориями после победы, как будут определяться границы и на каких условиях станут регулироваться отношения с казахами. Это чрезвычайно важный поворот.

В первой части указа говорится, что Банди доложил о расположении Усунгужыра и Чагангу́жыра на пересечении путей, ведущих в казахские земли. Уже одно это обстоятельство говорит о многом. Цинское командование рассматривало Джунгарию не просто как объект военного завоевания, но и учитывало ведущие за её пределы дороги, пограничные переходы и направления, соединяющие её с казахской степью. Следовательно, в тот период для Илийского региона и прилегающих территорий столь же важным, как сама военная победа, становилось определение возможных направлений проникновения казахских отрядов после этой победы и установление контроля над соответствующими районами. Само упоминание таких стратегических пунктов, как Усунгужыр и Чагангу́жыр, показывает, что цинская сторона начала рассматривать географию уже не просто как фон происходящих событий, а как инструмент политического контроля.

Не было случайным и то, что для организации пограничных караулов были направлены тайджи Кепки из районов Талмашана и Залханы и зайсанг Уйжин. Это свидетельствует о том, что по мере продвижения цинских войск вглубь Джунгарии империя начала привлекать бывшую ойратскую знать и представителей местной власти к несению пограничной службы. Иными словами, империя опиралась уже не исключительно на прибывшие извне военные силы, а переходила к управлению вновь покоряемыми территориями посредством местных жителей. Подобный подход был характерен для цинской политики: наряду с непосредственным военным завоеванием империя приспосабливала местные элиты к новому порядку, превращая их в один из механизмов имперского контроля. В данном случае отправка Кепки и Уйжина для организации караулов представляла собой не только военную меру, но и политический сигнал. Ведь то, кто именно охраняет границу, одновременно показывает, кто на этой территории уже служит новой системе власти.

В указе предписывалось, что в случае появления казахского войска на указанной территории необходимо, с одной стороны, немедленно сообщить об этом вышестоящим властям, а с другой — приказать Гекыпу, Лабрыну и Жисаю подготовить войска к сражению с противником. Здесь прослеживается двухуровневая политика. Во-первых, о каждом передвижении казахов следовало незамедлительно докладывать императорскому двору. Это означало, что казахи теперь воспринимались Цинской империей не как случайная внешняя сила, а как самостоятельный политический субъект, требующий постоянного наблюдения. Во-вторых, местные военные формирования надлежало содержать в состоянии боевой готовности. Однако примечательно, что указ не предписывал немедленно начинать войну. Напротив, в нём говорилось о необходимости разъяснить казахам возможную пользу и вред их действий и добиться отвода их войск. Эта формулировка имеет принципиальное значение. К июню 1755 года Цинская империя стремилась избежать немедленного открытого военного столкновения с казахами. Такая осторожность была вызвана не слабостью, а политическим расчётом. Ведь в тот момент Джунгария ещё не была окончательно усмирена, а начало войны с казахами означало бы открытие нового фронта. Поэтому наиболее выгодным для Цинской империи решением было заставить казахов отступить посредством дипломатического предупреждения и прибегнуть к силе лишь в случае необходимости.

Этот момент прекрасно согласуется с содержанием предыдущих мартовских записей. В указе от 1 марта император выражал опасение, что «казахи, несомненно, смогут поживиться лёгкой добычей», а в записи от 6 марта сообщалось, что казахский отряд проник в Илийский регион и забрал зерно у таранчей. В документах от 8 и 9 марта обсуждалась возможность того, что казахи окажут влияние на Даваци или даже возьмут его в плен. А 10 марта прямо указывалось, что для Цяньлуна было предпочтительнее, чтобы Даваци захватил Сарыл, а не казахи. И вот теперь, в записи от 17 июня, все эти опасения превратились в конкретную пограничную политику: казахов стали рассматривать одновременно как военных соперников и источник пограничных рисков, однако пока предпочитали останавливать их дипломатическими средствами. Таким образом, подозрения, возникшие в марте, к июню оформились в конкретные инструкции.

Особого внимания заслуживают и следующие строки документа: «Пока казахи, по всей видимости, туда не направятся. Если кто-то и появится, то лишь старший брат Амурсаны Бадым Черинг». Из этих слов видно, что цинский двор связывал казахский вопрос с родом Амурсаны. Из предыдущих записей можно было понять, что Амурсана стремился поселиться в Тарбагатайской долине, непосредственно соседствовать с казахами и использовать отношения с ними в собственных интересах. Теперь же в июньском документе упоминается его старший брат Бадым Черинг. Следовательно, цинские власти учитывали и влияние родственников Амурсаны на путях, ведущих в казахскую степь. Это вполне объяснимо. Ведь хотя Амурсана в тот момент являлся союзником Цинской империи, император не доверял ему полностью. А такие фигуры, как его старший брат, могли начать играть самостоятельную роль на территориях, расположенных между Джунгарией и казахскими землями. Поэтому фраза о том, что с прибытием Бадым Черинга «вы сможете выяснить действительное положение дел в тех местах», означала не просто получение информации, а использование влиятельных людей для ведения разведки в приграничных с казахами районах.

Ещё одним ключом к пониманию значения этого документа служат слова указа: «В настоящее время наши войска, наступавшие с двух направлений, соединились. Великая победа уже близка». Если в мартовских записях подробно обсуждалось, когда и каким образом соединятся войска, наступавшие с северного и западного направлений, какие из них прибудут раньше и как будет согласовано наступление, то к июню эта задача уже была практически выполнена. Следовательно, положение Даваци стало крайне тяжёлым, а судьба Джунгарского государства была фактически предрешена. Именно в такой момент возникла идея направить к казахам специального посланника и огласить им императорский указ. И это не было случайностью. В тот период, когда Цинская империя начала приобретать решающее военное превосходство, она одновременно стремилась превратить свою победу в новый международно-политический порядок. В данном случае «отправить посланника с указом» означало не просто сообщить определённую информацию, а провозгласить новую власть и её господство.

Содержание обращения к казахам, изложенного в указе, ещё более показательно. Цяньлун выступает в качестве «повелителя Поднебесной» и объясняет военный поход против Джунгарии стремлением «наладить жизнь простого народа» во всём регионе и положить конец бедствиям войны. Это типичная имперская риторика. Иными словами, цинский император стремился представить себя не просто завоевателем, а правителем, устанавливающим порядок и обеспечивающим мир. Подобный язык характерен для империй: военная экспансия преподносится в качестве нравственной миссии. Утверждение о том, что карательный поход против джунгар был предпринят «ради мирной жизни», в действительности являлось способом придания законности новому политическому устройству региона.

Однако важнейший вопрос, затронутый в этом указе, касался границ. Казахам открыто объявлялось: «Обе стороны обязаны строго соблюдать собственные границы. Нарушать границу и подвергать джунгар грабежам и разорению не дозволяется». Эти слова имеют огромное значение. Ведь в предыдущих документах уже сообщалось о проникновении казахов в Илийский регион, изъятии ими зерна, их действиях вблизи Даваци и возможности захвата добычи. Теперь же цинские власти демонстрировали намерение полностью пресечь подобные действия. Иначе говоря, ещё до окончательного падения Джунгарии цинский двор начал рассматривать её территорию как зону собственного контроля и вводить ограничения на самостоятельные действия казахов в этих пределах. Это чрезвычайно важный момент, связанный с зарождением последующих казахско-китайских пограничных отношений.

Не следует обманываться и внешне мягким характером следующей фразы указа: «Казахи, намерены ли вы подчиниться или нет? Мы оставляем этот выбор за вами». В действительности речь здесь шла вовсе не о предоставлении полной свободы. Напротив, цинские власти, по существу, предлагали казахам лишь формальный выбор: если они подчинятся, то смогут рассчитывать на мирные отношения; если не подчинятся, им пока готовы проявить определённую терпимость, но при обязательном условии соблюдения границ. В случае же неповиновения императорскому указу прямо высказывалась угроза: «Мы непременно направим против вас наши могущественные войска и подвергнем вас наказанию». Таким образом, в этом документе дипломатия соседствовала с прямым запугиванием. Цинская империя не торопилась немедленно подчинять казахов своей власти, однако демонстрировала готовность силой добиться выполнения собственных требований. Это классическая имперская формула предупреждения.

Здесь обнаруживается ещё одно важное обстоятельство: в записи от 9 марта говорилось, что «если казахи добровольно явятся и выразят покорность, их старейшин следует отправить в Пекин, где им будут пожалованы чины и должности, а самих казахов не станут переселять с их исконных земель». Указ от 17 июня продолжает эту линию, но уже в более жёсткой и конкретной форме. Иными словами, на протяжении всей весны политика цинского двора в отношении казахов постепенно приобретала всё более определённые очертания. Сначала преобладали разведка и подозрения, затем — осторожность и временная мягкость, а после этого последовали официальные требования, направленные на признание границ. Таким образом, запись от 17 июня можно считать одним из первых документов, отражающих формирование последовательной пограничной и политической позиции цинских властей в отношении казахов.

Заслуживают внимания и слова указа, касающиеся времени отправки посланника: «Можете самостоятельно принять решение, исходя из реальной обстановки, не дожидаясь нового моего распоряжения». Эта фраза свидетельствует о том, что император предоставил местным военачальникам довольно широкую свободу действий. Почему? Потому что обстановка на границе менялась буквально каждый день. В тот период, когда решалась судьба Даваци, постоянно менялись и действия казахов, и направление движения сторонников Амурсаны, и поведение местной ойратской знати. Поэтому таким военачальникам, как Банди, Сарыл и Амурсана, было предоставлено право принимать решения в зависимости от конкретной ситуации на месте. Это также являлось проявлением гибкой политики Цинской империи в ходе военной кампании.

В целом запись от 17 июня 1755 года представляет собой не просто военную инструкцию. Этот документ показывает, что в момент завоевания Джунгарии Цинская империя отчётливо осознавала политические последствия возникновения общей границы с казахами. Если в мартовских записях казахи фигурировали преимущественно как военный фактор, связанный с положением Даваци, то к июню они превратились в главного адресата формировавшегося нового пограничного порядка. Теперь для Цинской империи главная задача заключалась уже не только в разгроме джунгар, но и в ограничении роли казахов на территориях, где после падения Джунгарского государства должен был установиться новый порядок, в принуждении их к соблюдению пограничных правил и сохранении имперского контроля над Или и прилегающими регионами. Именно в этом и заключается историческое значение данного документа.

Поэтому указ от 17 июня можно рассматривать как одно из первых открытых политических предупреждений, направленных двором Цяньлуна казахам. В нём присутствуют и демонстрация военной силы, и дипломатические формулировки, и призывы к миру, и прямые угрозы. Однако все эти элементы служили одной конечной цели: добиться того, чтобы после падения Джунгарии новые правила на её бывших территориях устанавливала сама Цинская империя. Казахам же предлагался выбор между признанием этих правил и угрозой военного давления на границе. С этой точки зрения запись от 17 июня 1755 года является исключительно важным документом для понимания последующих этапов казахско-китайских отношений.

***