В годы сталинских репрессий советские власти тщательно скрывали правду о своих лагерях. Поэтому воспоминания тех, кто пережил ужасы этих мест и сумел рассказать о них, были особенно ценны.

Маргарета Бубер-Фауст была членом Коммунистической партии Германии и в 1935 году оказалась в Москве вместе с мужем, немецким коммунистом Гейнцем Нойманом. Он был не просто активистом, а влиятельной фигурой в международном коммунистическом движении - близким другом тогдашнего фаворита Сталина Бесо Ломинадзе (впоследствии репрессированного), и получил прозвище «мясник из Гуанджоу» после неудачной попытки организовать переворот в Южном Китае в 1927 году по заданию Коминтерна. Однако его положение не спасло ни его самого, ни жену: в разгар сталинских репрессий Ноймана арестовали и вскоре расстреляли в 1937 году. Как жена «врага народа», Маргарета тоже попала под подозрение. Летом 1938 года ее арестовали в Москве по обвинению в контрреволюционной деятельности и признали «социально опасным элементом». После допросов и месяцев ожидания приговора в переполненных тюрьмах Лубянки и Бутырки Бубер-Фауст приговорили к пяти годам исправительно-трудовых лагерей. В конце 1938 года ее этапировали в Казахскую ССР, в печально известный Карагандинский лагерь НКВД - Карлаг. Там она работала полевым рабочим до января 1940-го. В январе 1940 года советское правительство передало Маргарету и других немецких заключенных гитлеровской Германии — это произошло в рамках пакта Молотова—Риббентропа как жест «дружбы» между Сталиным и Гитлером. Гестапо отправило ее затем в концлагерь Равенсбрюк, где она оставалась до конца Второй мировой войны. После освобождения из лагеря она вышла замуж за немецкого поэта.

Карлаг (Карагандинский исправительно-трудовой лагерь, 1931–1959) – один из крупнейших лагерей ГУЛАГ на территории Казахской ССР. Его зона охватывала обширную территорию в Центральном Казахстане (около 300 км с севера на юг и 200 км с востока на запад), по площади сопоставимую с двумя такими странами, как Бельгия. За почти три десятилетия через Карлаг прошли более миллиона заключенных, преимущественно осужденных по политическим статьям. Этот лагерь славился крайне тяжелыми условиями содержания и высокой смертностью, а ныне на его месте в поселке Долинка действует музей памяти жертв политических репрессий.

В 1949 году Бубер-Фауст дала интервью американскому корреспонденту "The New York Times" C.L. Sulzberger, в котором подробно сравнила условия жизни в нацистских концлагерях и советских лагерях труда. Она рассказала, что в Карагандинском лагере охранники никогда не били заключенных. Она лично не видела, чтобы кого-либо избивали. Вместо этого они полагались на психологический прессинг: грозили вечной каторгой тем, кто не признавал себя виновным в «контрреволюционной деятельности» или не мог выполнить установленную рабочую норму. Психологические угрозы, по ее словам, делали людей покорными: заключенные признавались даже в том, чего не совершали, лишь бы выжить. В таких условиях люди знали, что им грозит бессрочное заключение, если они не выполнят план или не согласятся признать выдуманные обвинения.

Однако немецкие охранники действовали иначе. По воспоминаниям Бубер-Фауст, «немцы без всяких колебаний били ее и других заключенных, многих даже пытали». В нацистских концлагерях практиковались массовые казни. Сотни и тысячи людей (евреи, цыгане, инвалиды и другие «нежелательные» по нацистским законам) отправляли прямо в газовые камеры концлагерей — в том числе в Освенцим (Аушвиц). К концу войны у нацистов была острая нехватка места: число заключенных росло, и уничтожение людей стало способом освободить пространство лагерей. У русских такой проблемы не было — у них была бескрайняя Сибирь. Советская система просто оставляла людей умирать от голода и истощения при тяжелых работах.

Особенно ярко разница проявлялась в питании и быте заключенных. По воспоминаниям Бубер-Фауст, ежедневный паек в Карагандинском лагере был едва достаточным для выживания. В день заключенным давали примерно 600 граммов черного хлеба, а один раз в день полагался суп с соленой рыбой. Причем полную порцию супа получали только те, кто выполнял дневную норму работы. Остальные получали ровно вдвое меньше. Заключенные постоянно голодали. По словам самой Бубер-Фауст, «мы всегда были настолько голодны, что находились на грани обморока». Иными словами, невыполнение нормы часто означало приговор к смерти: заключенному просто не хватало пищи, и он быстро умирал. Из-за этого они даже крали еду у соседей — такое воровство стало обычным явлением.

Условия проживания в Караганде были ужасными: одежда заключенных была в лохмотьях, не давали одеял, и люди спали на голых деревянных нарах в холодных бараках. Из-за постоянного холода заключенные часто замерзали ночью. В таких условиях люди быстро теряли силы и умирали от истощения. Для сравнения: в Равенсбрюке, несмотря на заключение, физически было теплее и чище. Охранники выдали одеяла, и еда была значительно лучше. Тем не менее там тоже царила жестокость. Работа заключенных часто была бессмысленной показушной рутиной. Часто ее выполняли лишь для вида, и она не приносила реальной пользы. А в первый год пребывания Бубер-Фауст в ее блоке из почти пяти тысяч заключенных большинство погибло от побоев.

Главный вывод Бубер-Фауст касается источников жестокости в обеих системах. В нацистских лагерях жестокость исходила от самих охранников, которые сознательно пытали и убивали людей. «В Равенсбрюке главенствовала сознательно садистская жестокость», — говорила она. В советском лагере такого явного садизма не было. «Заключенных Караганды просто рассматривали как растительное сырье — «потенциальную энергию», которую нужно было истратить», — объясняла она. В Караганде существовала другая «газовая камера» — голод. Люди жили в апатии и отчаянии, зная: если не выполнишь дневную норму, немедленно умрешь от голода. Из-за постоянной слабости заключенные даже не могли общаться между собой. Советские охранники, по ее словам, были в основном порядочными людьми и не стремились мучить заключенных, но они добросовестно выполняли приказы бесчеловечной системы. Заключенные даже не знали, сколько их было в Караганде и насколько огромна была территория лагеря — он занимал сотни квадратных миль.

Наконец, Бубер-Фауст пришла к такому обобщенному выводу: «продукт», который выдавали немецкие концлагеря, можно было измерить количеством погибших, а советская система «перевоспитания через труд» приносила иной «продукт»: это были либо просто мертвые, либо «мертвые души» — люди, которые остались живы, но по сути перестали быть людьми из-за голода и болезней.

Обе эти системы были нестерпимо жестоки, но по-разному: нацистские лагеря систематически убивали людей, а советские — доводили их до смерти медленно и бессердечно. По ее наблюдениям, нацистский метод страха заключался в прямом насилии и убийствах, а карагандинская «газовая камера» — в голоде и истощении. По ее мнению, нельзя сказать, что одна система была «лучше» другой: в обоих случаях люди испытывали страшные страдания. Ее рассказ, на самом деле, действительно окончательно убеждает: оба лагеря были источником ужаса и смерти.