Хотя скотоводство в степях развивалось очень рано - еще в неолите - полноценный кочевой образ жизни сформировался, по мнению многих исследователей, лишь в начале I тысячелетия до нашей эры. До этого местные культуры сочетали земледелие со скотоводством, и долгое время не наблюдалось резких изменений в структуре стад, которые могли бы свидетельствовать о переходе к кочевому укладу.

К моменту появления кочевников техника и социальная организация уже достигли нужного уровня. Лошадь научились оседлывать еще во II тысячелетии до н.э., а колесный транспорт пришел в степи еще раньше. К этому времени распад первобытных отношений в регионе был завершен, а на южных рубежах степей выросли развитые цивилизации, оказывавшие экономическое и политическое давление на соседние племена.

Ключевым же фактором стало изменение климата. К рубежу I тысячелетия до н.э. степи пережили длительный период высыхания, который сделал традиционное земледелие еще менее эффективным. В этих условиях переход к кочевому скотоводству оказался не только возможным, но и жизненно необходимым. С этого момента и вплоть до недавнего времени кочевой уклад стал определяющим для всего степного пояса Евразии.

В огромном пространстве евразийских степей и пустынь на протяжении веков сложились разные модели ведения скотоводства. Их можно представить как несколько типов кочевого и полукочевого хозяйства - от самых подвижных до более оседлых.

Первый, самый редкий и крайний тип - когда все население постоянно движется без четких маршрутов, нигде не задерживаясь. Так происходило только в эпохи крупных миграций и завоеваний. Подобный образ жизни вели скифы раннего периода, гунны, авары, ранние венгры и некоторые тюркские племена. Неудивительно, что археологических следов таких культур почти нет - они не оставляли долговременных поселений.

Второй тип - круглогодичное кочевание по нестабильным маршрутам, без постоянных зимовок. Эта модель существовала в наиболее засушливых районах Казахстана, Туркменистана и Монголии, где климат требовал постоянного поиска пастбищ.

Третий тип - также круглогодичное кочевание, но уже по устойчивым маршрутам и с обязательными зимними стоянками. Земледелия здесь нет вообще, все основано на пастбищах. Так жили древние сарматы, а в новое время - калмыки и часть казахских родов.

Четвертый тип - сезонное кочевание. Весной, летом и осенью семьи перегоняли скот на разные пастбища, но зиму проводили в постоянных поселениях. Земледелие присутствовало, но оставалось вспомогательным.

Пятый тип - когда часть населения остается оседлой и занимается земледелием, а другая часть уходит на сезонные кочевки со скотом.

На протяжении всей истории степей кочевые общества переживали два встречных процесса - переход к оседлой жизни и возврат к кочевому укладу. Эти противоположные тенденции могли существовать одновременно даже внутри одной общности. В XIX веке у туркмен и южных казахов бедняк, потерявший скот, вынужден был оседать и искать новый источник дохода, тогда как богатый земледелец мог купить стадо и уйти в степь, становясь кочевником.

Развитие этих процессов всегда зависело от конкретной исторической ситуации. У скифов, к примеру, уже намечалось оседание, но оно прервалось приходом сарматов и затем гуннов. Кочевники Хазарского каганата в VIII-X веках начали переходить к более оседлому образу жизни, но после нашествия печенегов вернулись к кочевьям. У половцев в XII веке появлялись признаки полуоседлости и развития земледелия - до тех пор, пока монгольское нашествие не оборвало этот процесс.

Как правило, к оседанию подталкивало внутреннее развитие кочевых обществ: имущественное расслоение, нужда элиты в продукции земледелия и ремесел, сокращение пастбищ, влияние соседних земледельческих государств. В противоположную сторону процессы разворачивались чаще всего после крупных политических событий: переселений, вторжений, появления новых кочевых групп. Иногда возврат к кочевому укладу был связан и с внутренними конфликтами, которые элита пыталась решить внешней экспансией, сохраняя привычный образ жизни. Возможно, свою роль играли и климатические изменения, но этот вопрос пока остается дискуссионным.

Социальная структура кочевых обществ определялась главным образом моделью хозяйства и взаимодействием с оседлыми соседями. Экономические возможности кочевого скотоводства были ограничены, и это сдерживало развитие сложных социальных форм. Одним из главных рисков оставалась уязвимость всего хозяйства: суровые зимы с гололедом (джут), засухи, эпидемии и набеги врагов могли привести к массовой гибели стад. Масштабы этих потерь поражают. Так, зимой 1892-1893 годов калмыки Ставропольской губернии потеряли более 1,2 миллиона голов скота всего за 25 дней. В Казахстане крупные джуты XIX века уносили от половины до трех четвертей всего поголовья примерно раз в 6-11 лет, а локальные бедствия случались почти ежегодно. В Монголии эпидемии порой уничтожали половину и больше всего скота. Эти циклические катастрофы определяли границы возможностей кочевых обществ и часто становились поворотными моментами их истории - заставляя их либо оседать, либо, наоборот, возвращаться к более подвижному образу жизни.

Еще одна важная особенность степной жизни - необходимость кочевать небольшими группами. Ограниченные пастбища просто не могли прокормить большие коллективы вместе со всеми их стадами. Поэтому крупные объединения возникали лишь на время - военные походы, миграции, стихийные бедствия. В обычных условиях основной единицей кочевья была небольшая община или одна зажиточная семья.

При этом кочевое скотоводство требовало сравнительно мало труда. Один пастух во Внутренней Монголии мог пасти 150-200 овец пешком или до 500 овец и 150 лошадей верхом. Двое конных пастухов справлялись с двумя тысячами овец. У туркмен один пастух с подростком держали под контролем до 800 голов мелкого скота. У калмыков двое пастухов пасли 1500 овец или 300 лошадей. Дополнительная работа - обслуживание колодцев, переработка продукции - была необходима, но в целом трудозатраты оставались гораздо ниже, чем в земледелии. Это объясняет, почему кочевники не спешили переходить к оседлости: их традиционный уклад был проще и менее трудоемок.

Скот был удобной формой богатства: он быстро увеличивался и легко передавался другим. Это приводило к раннему росту имущественного неравенства, о чем писали еще Фергюсон и Смит. Но по тем же причинам дальнейшая социальная стратификация тормозилась. Ограниченные пастбища сдерживали экономический рост, а нестабильность хозяйства, частые войны и эпидемии делали положение богатых людей далеко не гарантированным. 

Жизнь в таких условиях требовала взаимопомощи и кооперации, что препятствовало формированию жестких классов. В то же время кочевым обществам были необходимы институты, способные решать хозяйственные и военные задачи. Поэтому наиболее устойчивой формой социальной организации стала многоуровневая племенная структура. На нижних уровнях она опиралась на реальные родственные связи, но чем выше поднималась иерархия, тем больше включала в себя генеалогию – наличие общего предка служило инструментом объединения больших племенных групп. Эту форму Абрамзон определял как генеалогический род, а Бэкон - как «обок». Она напоминает «конический род» Кирхгоффа, хотя принцип старшинства у степняков не всегда соблюдался строго. Однако эта система позволяла кочевым обществам оставаться гибкими и устойчивыми в условиях постоянных перемещений и внешних угроз.

Семья была основой хозяйства и социального устройства кочевников. Ученые спорят о том, какая форма семьи преобладала - расширенная или нуклеарная, - но все больше данных говорит в пользу небольших семейных единиц. Скорее всего, именно такая модель была обычной даже у древних кочевников вроде скифов и гуннов. При этом рядом с отдельными семьями существовали и более крупные группы родственников, которые кочевали вместе и образовывали нижний уровень племенной структуры.

Выше находились роды, племена и племенные союзы - гибкие, подвижные объединения, способные быстро включать в себя новые группы. На этом уровне наиболее отчетливо проявлялись военно-политические функции кочевых обществ. Но при этом характерным состоянием оставалась децентрализация: сильная централизованная власть возникала только тогда, когда появлялась возможность регулярно получать выгоду от завоеваний или контроля над оседлыми соседями.

Несмотря на распространенный миф об «эгалитарности степи», кочевые общества вовсе не были равными. Социальное расслоение существовало и порой было довольно жестким. Царские скифы считали остальных скифов своими рабами. У казахов рядовые кочевники составляли народ, тогда как знать - «белая кость» - выводила свое происхождение от рода Чингисхана.

Верхушка пользовалась трудом обедневших соплеменников: нанимала их пастухами и батраками, давала скот «в пользование» в обмен на часть продукции или работу. Помимо этого, существовали поборы и подарки, которые выглядели добровольными, но фактически были формой ренты. При этом эксплуатация обычно оставалась мягкой и не превращалась в систематический гнет. Такие отношения мало менялись со временем: уже во времена скифов существовал слой бедняков. Но социальная эксплуатация была ограничена самим устройством кочевого общества. Она маскировалась нормами племенной солидарности и сдерживалась необходимостью поддерживать военную мощь общности: большинство мужчин должно было быть способно участвовать в боевых действиях, а чрезмерное давление на рядовых кочевников могло разрушить эту систему.

Рабство в степных обществах никогда не играло заметной роли - кочевой образ жизни просто не позволял содержать большие массы рабов. Поэтому интересы знати были направлены наружу: на завоевания, на получение ресурсов от других обществ, прежде всего земледельческих. Походы помогали не только добывать богатства, но и временно снижать внутреннее напряжение, вынося конфликты за пределы общины и объединяя ее перед внешней целью.

Экономическая зависимость кочевников от соседей была одним из ключевых факторов их политики. В отличие от оседлых земледельцев, которые обычно сами обеспечивали себя всем необходимым, кочевники нуждались в зерне, ремесленных изделиях, металле, тканях - в том, что не производили сами. Поэтому они стремились к торговле с земледельцами.

Когда торговлю ограничивали или закрывали, кочевники нередко добивались ее возобновления силой. Так, степные племена Центральной Азии веками давили на Китай, пытаясь гарантировать себе доступ к рынкам. Китайские хроники честно признавали, что власти открывали торговые пункты в приграничных районах лишь для того, чтобы снизить расходы на оборону и удержать кочевников от нападений. Когда же кочевники становились достаточно сильными, они шли дальше - стремились подчинить земледельческие общества, понимая, что завоевание обеспечивает наиболее стабильный и постоянный поток необходимых товаров.

Именно поэтому кочевые общества часто кажутся агрессивными. Их экспансия была не только следствием экономических нужд, но и реакцией на внутренние противоречия и социальное неравенство. При этом самостоятельно, без контакта с земледельческим миром, кочевые общества не выходили за рамки ранних классовых структур. Государства у них возникали главным образом в периоды подготовок к набегам, во время завоеваний или сразу после них. Децентрализованная племенная система в эти моменты менялась на централизованную власть - так появлялись кочевые «империи».

Однако, будучи созданы кочевниками, такие государства опирались на экономическую базу покоренных земледельческих регионов. Внутри них степные территории обычно сохраняли политическое влияние. Так было в государствах Караханидов, Чингизидов, Шейбанидов и многих других: процветание обеспечивали оазисы и земледельческие районы, а кочевые области продолжали жить прежним укладом, мало изменившись под влиянием имперской власти.

Когда кочевники объединялись с земледельческими регионами в рамках одного государства, это становилось мощным толчком для их развития. Недаром один из советников Чингисхана говорил: «Империю мы завоевали верхом, но править ею верхом невозможно». Контакт с оседлыми обществами неизбежно менял сами степные общности. На границах степей появлялись города - центры ремесел, торговли и власти. Знать быстро переходила к оседлости, превращаясь в правящий земледельческий класс, а вместе с ней на оседлый путь вставала и часть рядовых кочевников. Однако сам уклад кочевого скотоводства оставался ограниченным по возможностям развития. Экономика, основанная на экстенсивных пастбищах, не давала прочных условий для поступательного роста. Это вело к своеобразному застою. Отсюда - цикличность их истории. Одни и те же народы снова и снова проходили один и тот же путь: поднимались, завоевывали земледельческие районы, строили государства - и после распада этих государств откатывались назад.

Источник: A.M. Khazanov, 

“Characteristic Features of Nomadic Communities in the Eurasian Steppes”