Синьцзян - обширный регион на северо-западе Китая, граничащий с Центральной Азией и исторически известный своим многонациональным составом и стратегическим положением на Шелковом пути. Несмотря на формальное присоединение еще в эпоху империи Цин, влияние китайских властей здесь долгое время оставалось слабым и эпизодическим. К моменту образования КНР в 1949 году власть Пекина в Синьцзяне была скорее номинальной: менее 10% населения региона составляли китайцы-ханьцы, а остальное население принадлежало к коренным мусульманским народам (уйгурам, казахам и др.). В первые годы правления коммунистов ситуация оставалась неопределенной. Советский Союз активно влиял на события в регионе: поддерживал местные сепаратистские движения и получил по договору 1950 года особые экономические права в Синьцзяне, включая разрешение содержать здесь консульства, связанные с местным неханьским населением. Понимая уязвимость своего положения, Пекин был полон решимости укрепить контроль над этим дальним приграничьем.
Уже к началу 1960-х обострилась борьба за Синьцзян как часть холодной войны. В 1962 году около 60 тысяч жителей Синьцзяна - преимущественно мусульман-уйгуров и казахов – бежали через границу в Советский Союз, протестуя против притеснений (в китайской версии эти события инспирированы советскими агентами). Вслед за этим вспыхнули вооруженные инциденты на советско-китайской границе (особенно в 1969 году), что подтолкнуло Пекин к ещё большему усилению военного присутствия в регионе. Руководство КНР увидело прямую связь между внешними угрозами и внутренними волнениями в Синьцзяне. Так зародилась долгосрочная стратегия: сделать Синьцзян «надежным для ханьцев», то есть прочно интегрированным в состав Китая, даже ценой коренных преобразований. Как показывает в своей работе американский исследователь Дэвид Бахман, Пекин для этого опирался на два ключевых инструмента – экономическую политику и демографические меры. Ниже, опираясь исключительно на его анализ, рассмотрим, как именно эти инструменты применялись и к чему привели.
Исторические условия включения Синьцзяна в состав КНР
Исторически Синьцзян лишь периодически находился под эффективным контролем китайских правительств. Лишь во второй половине XIX века цинские войска восстановили власть в регионе после восстания Якуб-бека, и в 1884 году Синьцзян впервые получил статус полноценной провинции империи. В начале XX века, в эпоху Китайской Республики, регион оставался оторванным от централистских преобразований: центральная власть практически не ощущалась, а в самых дальних уголках хозяйничали полувоенные правители, балансировавшие между верностью Нанкину и опорой на помощь СССР. На фоне слабости Китая северный сосед активно продвигал свои интересы: Москва через сеть «консультантов» поддерживала местных лидеров и даже негласно покровительствовала провозглашению в Илийском крае квазинезависимой Восточно-Туркестанской Республики в 1940-х годах. К моменту вступления Народно-освободительной армии Китая в Урумчи в 1949 году связи Синьцзяна с остальной частью страны были до такой степени слабы, что Сталин не упустил случая напомнить Мао Цзэдуну о шаткости позиций Пекина в этом регионе.
Первые десятилетия советско-китайского противостояния лишь подчеркнули стратегическую значимость края. Массовый исход уйгуров и казахов в 1962 году буквально оголил участок границы с Казахстаном и усилил опасения Пекина насчет иностранного влияния внутри Синьцзяна. В ответ Китай начал милитаризацию региона: вдоль границ с СССР и Монголией были размещены крупные части Народно-освободительной армии. Одновременно местное руководство под руководством Ван Эньмао пыталось проводить более мягкую национальную политику, чтобы не провоцировать новых конфликтов. Однако общий курс определялся центром: Синьцзян должны были интегрировать в Китай окончательно и бесповоротно - политически, экономически и культурно. Для этого Пекин развернул масштабные инвестиции в освоение региона и поощрил миграцию ханьцев.
Роль экономической политики и инвестиций
Экономическая интеграция Синьцзяна стала приоритетом для Пекина с первых лет после 1949. Центральное правительство вложило колоссальные средства в инфраструктуру, промышленность и добычу ресурсов, стремясь связать регион с остальной частью страны единым хозяйственным комплексом. Статистика отражает этот приоритет: по объёму капиталовложений на душу населения Синьцзян практически непрерывно входил в десятку лидирующих регионов Китая с 1950-х годов. Построены железные дороги и шоссе, соединившие Урумчи с материковым Китаем, проложены нефтепроводы и линии электропередач. В результате к концу XX века валовой региональный продукт Синьцзяна значительно вырос - по этому показателю на душу населения регион оказался в верхней половине списка китайских провинций. Казалось бы, такая экономическая модернизация должна была принести процветание всем жителям автономии.
Однако характер этих инвестиций носил колониальный характер. Несмотря на декларируемое равенство народов, подавляющая часть ресурсов и промышленных объектов контролировалась центральными структурами и использовалась в интересах страны в целом, а не коренных жителей Синьцзяна. Даже в 1990-е, спустя годы рыночных реформ, экономика региона выглядела как командно-плановая: около 75% всей промышленной продукции давал госсектор, тогда как по стране этот показатель был втрое ниже. В Синьцзяне господствовали крупные центральные предприятия, прежде всего в добывающих отраслях (нефть, газ, уголь) - то есть типичная сырьевая экономика. Доля тяжелой промышленности в выпуске региона достигла рекордных 65-70%, чего не наблюдалось даже в самые идеологически «промышленные» годы эпохи Мао. Натуральные богатства края - нефть, уголь, хлопок - стали основой его развития, но их освоение требовало капитала, техники и квалифицированных кадров, которые поступали извне. Такой уклон привел к дисбалансу: создавались высокотехнологичные предприятия и добывающие комплексы, где ключевые позиции занимали командированные специалисты (в основном ханьцы), тогда как традиционные отрасли, в которых были заняты местные жители, отставали.
Важно отметить, что экономическая политика Пекина в регионе не была этнически нейтральной. Многие проекты в Синьцзяне изначально планировались так, чтобы привлечь и закрепить здесь побольше переселенцев из числа ханьцев. Новым кадрам предоставлялись повышенные оклады, жилье и другие льготы. Одновременно открытие предприятий, военных городков и целых новых городов (таких как нефтяной Карамай или промышленный Шихэцзы) неуклонно вело к росту доли китайского населения. В своей работе Дэвид Бахман прямо называет такую модель развития «ханьским экономическим империализмом», сравнивая ее с практикой внутренней колонизации. Синьцзян, по сути, рассматривался как внутренний фронтир, который необходимо освоить и сделать частью экономического ядра страны, даже если при этом выгоды распределяются неравномерно.
Неудивительно, что столь интенсивное и одностороннее хозяйственное освоение сказалось и на природе края. Чтобы поощрить приток населения, власти расширяли орошаемое земледелие в засушливых районах, массово разрабатывали новые целины под хлопковые поля. За краткосрочный экономический успех пришлось платить экологическими рисками. Бахман проводит прямую параллель между превращением Синьцзяна в «хлопковый кладезь» Китая и знаменитой целинной эпопеей Хрущева в советской Средней Азии - в обоих случаях чрезмерное орошение в засушливых степях привело к угрозе экологического бедствия (достаточно вспомнить катастрофическое обмеление Аральского моря). Тем не менее, в краткосрочной перспективе экономическая политика Пекина достигла своей главной цели: создала в Синьцзяне современную инфраструктуру и включила регион в единое экономическое пространство КНР. Далее оставалось решить демографическую задачу - заселить эту новую инфраструктуру надежными кадрами.
Значение Синьцзянского производственно-строительного корпуса
Особую роль в освоении края сыграл Синьцзянский производственно-строительный корпус – уникальная военно-хозяйственная организация, созданная специально для закрепления власти Пекина на новом рубеже. Корпус, по сути, стал «государством в государстве» в Синьцзяне. Еще имперские династии Тан и Цин практиковали создание поселений солдат-земледельцев на окраинах – таких гарнизонов, которые одновременно возделывали землю и обороняли границы. КПК возродила эту идею на новом витке истории. В 1950 году в Синьцзян вошли части НОАК под командованием генерала Ван Чжэня - прославленного еще во время войны за освоение земель в Яньани. Вместе с войсками сюда прибыло множество молодых коммунистов, полных энтузиазма обустраивать «новые земли». Из этих воинов и была вскоре сформирована особая структура: сначала неформально (в 1952 г.), а к 1954 году официально учрежден Производственно-строительный корпус (ПСК) Синьцзяна. Организационно он подчинялся напрямую Пекину и не входил в систему управления Синьцзян-Уйгурского автономного района. Изначально и по своему составу, и по духу это было практически полностью ханьское образование, призванное стать авангардом китайского присутствия на дальнем северо-западе.
Со временем ПСК превратился в огромный многоотраслевой конгломерат, влияющий на все сферы жизни региона. В 1990-е годы в корпусе состояло около 2,4 миллиона человек - более одной восьмой населения всего Синьцзяна - при этом свыше 90% из них были ханьцы. Корпус основал десятки собственных городков и ферм, контролируя около 20% пахотных земель, используемых под зерновые, и более трети всех хлопковых плантаций региона. Под его управлением находились тысячи промышленных и сельскохозяйственных предприятий - по состоянию на середину 1990-х ПСК производил свыше 22% промышленной продукции Синьцзяна. Причем корпус имел не только хозяйственные, но и властные функции: при нем действовала своя система правопорядка, включая исправительно-трудовые лагеря, что делало его фактически параллельной административной структурой в автономии. Военные подразделения ПСК в критический момент могли поддержать регулярную армию и полицию, обеспечивая дополнительную силовую опору режима.
Одной из главных задач Корпуса с самого начала было переселение в Синьцзян надежного населения из внутренних провинций Китая. Бахман отмечает, что ПСК с момента создания служил авангардом ханьской миграции: вербуя добровольцев, заманивая бедных крестьян из перенаселенного внутреннего Китая обещаниями земли и работы на хлопковых полях. Многие семьи ханьцев перебрались в Синьцзян именно в составе колонн Корпуса. Фактически ПСК предлагал переселенцам своеобразный «социальный лифт»: жилье, зарплату, пайки, а нередко и военную выучку. Под защитой Корпуса новые жители обживали целинные земли, основывали новые села и тем самым неуклонно меняли демографический облик Синьцзяна. В сочетании с общегосударственными инвестициями такая организованная колонизация позволила Пекину закрепиться в регионе не только на картах, но и на земле.
Демографическая трансформация региона
Демографическая политика Китая в Синьцзяне привела к кардинальному изменению этнического баланса за несколько десятилетий. Если в 1949 году доля ханьцев здесь была менее 10%, то к концу XX века она приблизилась к 40%. Численность китайского населения выросла в абсолютных цифрах в десятки раз - с нескольких сотен тысяч до более чем 7 миллионов человек. Такой взрывной рост ханьского населения не был стихийным: он планировался и поощрялся властями. Государство прямо стимулировало переселение ханьцев на новый рубеж - как через структуры вроде ПСК, так и гражданскими каналами. Тысячи молодых специалистов направлялись на работу в уездные центры и города Синьцзяна: инженеры на нефтепромыслы, учителя и врачи в совет автономного района, чиновники и партийные работники для управления новым хозяйством. Параллельно шло и стихийное переселение: китайские торговцы, фермеры, рабочие ехали на дальний запад в поисках заработка и возможностей. По данным Бахмана, только официально зарегистрированных мигрантов (получивших синьцзянскую прописку) прибыло в 1990-е годы в среднем по 75–100 тысяч человек ежегодно. Кроме того, значительным был приток и нелегальных мигрантов без изменения прописки - их численность трудно учесть, но очевидно, что реальная миграция заметно превышала официальные цифры.
География расселения новых жителей характеризовалась неравномерностью. Большинство ханьцев обосновывались в северной и восточной части Синьцзяна - в засушливой равнине Джунгарии и вдоль железнодорожных магистралей, где основывались новые города и промышленные центры. Такие города, как Урумчи, Карамай, Шихэцзы, практически стали ханьскими анклавами посреди малонаселенных степей. В то же время традиционные уйгурские районы на юге и западе (Кашгар, Хотан, Кызылсу) относительно меньше испытали приток переселенцев и сохранили мусульманское большинство. В некоторых из этих южных округов доля ханьского населения до сих пор остается ниже 10%. Таким образом, демографическая трансформация Синьцзяна носила сегрегированный характер: на севере возник «новый Китай» с преимущественно ханьским населением, тогда как на юге уцелел «старый Туркестан», где уйгуры и другие тюркоязычные народы все еще составляют большинство.
Тем не менее в целом по региону демографические сдвиги впечатляют. Бахман подчеркивает, что политика Пекина сознательно стремилась «укоренить» ханьцев в крае - создать условия, при которых они пустят здесь корни и уже не уедут обратно. Для этого переселенцам предоставлялись рабочие места, социальные лифты и ощущение сопричастности к великому государственному делу. Миграция поощрялась не только экономически, но и идеологически: людям внушалась миссия «нести цивилизацию» в отсталые окраины, укреплять единство многонационального Китая. В результате доля коренных народов в населении автономии неуклонно снижалась. Уйгуры, казахи, киргизы и другие общности, которые в сумме в 1940-е годы составляли свыше 90% населения края, к 2000-м годам уже оказались в относительном меньшинстве. Этот демографический перелом стал одним из главных факторов, изменивших социально-экономический ландшафт Синьцзяна.
Социально-экономическое неравенство между ханьцами и коренными народами
Масштабные инвестиции и ханьская колонизация принесли в Синьцзян экономический рост, но выгоды этого роста распределились неравномерно. Наиболее развитые отрасли экономики – нефтедобыча, горная промышленность, переработка сырья, оборонные предприятия – контролируются структурами, в которых преобладают ханьцы. Соответственно, именно переселенцы получили значительную часть новых рабочих мест, особенно высокооплачиваемых и престижных. Центральная власть зачастую открыто отдавала приоритет ханьцам: для них резервировались лучшие должности в государственных органах и компаниях, предоставлялись повышенные оклады и бонусы. Местные же кадры из числа уйгуров и других народов нередко оставались на вторых ролях либо были заняты в традиционных низкооплачиваемых секторах (например, в сельском хозяйстве). Даже образование и армия для коренных жителей не стали полноценным трамплином, поскольку продвижение по службе обычно требовало безупречной лояльности режиму и знания китайского языка.
Следствием такого подхода стало заметное имущественное расслоение по этническому признаку. Статистика конца 1990-х показывает яркий контраст: районы, где преобладают ханьцы, в среднем намного богаче тех, где большинство составляет местное население. В так называемом Южном Синьцзяне среднедушевые доходы населения и государственные расходы на человека стабильно отстают от среднерегиональных показателей (местами до четверти ниже среднего). По оценке Бахмана, более трех четвертей всех беднейших уездов Синьцзяна - это как раз зоны с преобладанием тюркоязычного населения. Например, ни в одном из уездов Хотанского и Кашгарского округов в 1998 году уровень доходов не достиг и 2/3 от среднего по автономии. Напротив, практически все наиболее благополучные города и уезды – Урумчи, Карамай, Шихэцзы, Чанчжи и др. - имеют подавляющее ханьское большинство жителей. Таким образом, быстрый экономический прогресс Синьцзяна шёл рука об руку с ростом неравенства между колонизаторами и коренными народами.
Разрыв проявляется не только в цифрах доходов, но и в качестве жизни. В преимущественно «ханьских» городах лучше развиты инфраструктура и социальные услуги: там больше финансирования школ, больниц, выше уровень урбанизации и комфорт быта. В сельских же районах Южного и Западного Синьцзяна, населенных уйгурами, люди имеют менее широкий доступ к образованию и благам современной экономики. Многие сельские уйгуры продолжают жить традиционным укладом, мало затронутым инвестиционными проектами, которые реализуются вокруг. Естественно, такое положение рождает чувство несправедливости. Для коренных жителей экономическая политика Пекина выглядит как эксплуатация их родной земли без должной отдачи местному населению. В их глазах ханьцы выступают привилегированным классом, получившим «на блюдечке» все ключи к благополучию на их территории.
Последствия для стабильности региона
Китайским властям во многом удалось решить первоначальную задачу - интегрировать Синьцзян в состав страны экономически и демографически. Регион прочно втянут в орбиту китайской экономики, по нему проложены стратегические коммуникации, создан значительный прослоек лояльного пекинской власти ханьского населения. В глазах пекинских руководителей Синьцзян сегодня - неотъемлемая часть Китая, причем жизненно важная для его будущего развития. В автономию вложены огромные средства, даже больше, чем, скажем, в Тибет. Ни о каком «Восточном Туркестане» как независимом государстве китайское руководство не помышляет - подобные идеи жестко пресекаются. Однако парадокс (или ирония, как назвал это Бахман) в том, что политика превращения Синьцзяна в «надежный для ханьцев» регион не принесла полноценного мира. Да, Пекину удалось удержать край под контролем, но отношения между народами остались напряженными. Более того, сами шаги по колонизации и ассимиляции во многом усилили этническое самосознание уйгуров и других коренных народов, заставив их еще отчетливее ощущать себя неотъемлемо отличными от ханьцев. Вместо растворения в китайском большинстве, меньшинства сплотились вокруг своей культуры и ислама - того немногого, что оставалось у них под натиском перемен.
В течение всей второй половины XX века и особенно с 1990-х годов Синьцзян периодически сотрясают волны протестов и насилия. Наиболее неспокойной считается Илийская область на западе региона, где проживает значительная уйгурская община: там не раз происходили столкновения, демонстрации и вспышки насилия, направленные против символов власти Пекина. Известны случаи нападений на полицейские участки, терактов и вооруженных восстаний, на которые власти отвечали жесткими репрессиями. Центральное правительство, убежденное в безальтернативности своего контроля над Синьцзяном, отвечает на любой намек на «сепаратизм» силовыми мерами. В последние десятилетия репрессивный аппарат в регионе лишь усилился: как отмечает Бахман, наряду с экономическим освоением Пекин развернул широкомасштабное подавление национально-религиозной жизни уйгуров - были закрыты многие мечети и исламские школы, введены ограничения на обычаи и язык, усилено наблюдение за населением. Подобные действия призваны не дать уйти общественному недовольству в организованное русло, хотя сами по себе они ещё больше убеждают местных жителей в том, что их культура находится под угрозой.
Таким образом, вместо окончательного умиротворения Синьцзяна получился замкнутый круг напряженности. Экономический и демографический натиск Пекина достигает своей цели - край остается в составе КНР и приносит ей пользу, - но побочным эффектом стало укоренение глубокого чувства обиды у коренных народов. Этнические барьеры в обществе только окрепли, и каждая новая вспышка недовольства ведет к очередному витку жестких мер со стороны государства. Как замечает Дэвид Бахман, китайская политика в регионе добилась многого в материальном плане, но так и не примирила людей. Скорее наоборот: ханьский империализм внутренней колонизации невольно сплотил уйгуров и казахов вокруг их идентичности и внес вклад в продолжение конфликта. Это значит, что стабильность в Синьцзяне остается хрупкой, а Пекину, возможно, еще долго придется держать регион «под замком», балансируя между развитием и подавлением.
