«Просим отменить ограничения…»: когда депортированные немцы заговорили

В 1967 году в Москву, в Президиум Верховного Совета СССР, поступило тревожное письмо из Крыма. Автор сообщал, что его семья переехала в Крымскую область из Целиноградского района Казахской ССР, но им отказали в прописке только потому, что жена была немкой. Подобных обращений к властям в те годы было много. Сам заведующий Приемной Президиума Михаил Скляров, докладывая председателю Н.В. Подгорному, обобщил главный мотив этих писем: «просят отменить существующие ограничения на право постоянного жительства в местах, откуда они были выселены во время Великой Отечественной войны». Иными словами, советские немцы требовали вернуть им право селиться там, где они жили до депортации 1941 года, - право, в котором им продолжали отказывать даже спустя десятилетие после реабилитации других народов.

Причина отказов сводилась к национальности заявителей. Местные власти отказывали в прописке (местной регистрации) немцам по графе «национальность» в паспорте. Прописка в советской системе была жизненно важна: без нее человек не мог устроиться на работу, получить жилье, отправить детей в школу, обратиться за медпомощью по месту жительства. Хотя формально Конституция СССР гарантировала свободу передвижения, институт прописки фактически контролировал миграцию граждан. С 1932 года прописка носила разрешительный характер, то есть без одобрения властей нельзя было переселиться - отказ мог быть дан без объяснения причин. Для десятков тысяч немцев, депортированных в 1941-м, такой негласный запрет на возвращение стал продолжением их ссыльного статуса. Даже после освобождения из спецпоселений в 1955 году запрет селиться на прежних местах (Поволжье, Украина, Крым) оставался в силе.

Казахстан стал одним из главных адресов этой послевоенной ссылки. Сюда, в степи и шахтерские поселки, в 1940-е годы были депортированы сотни тысяч людей по национальному признаку – немцы, чеченцы, ингуши, крымские татары, корейцы и другие. Немцы Поволжья и Украины составляли одну из крупнейших общин: согласно переписи 1959 года, в Казахстане проживало около 660 тысяч немцев (7,1% населения республики). Для многих из них Казахстан стал вынужденным домом и местом тяжелых испытаний: суровый климат, трудовая повинность на целине, шахтах и колхозах, жизнь под надзором комендатуры до 1955 года. Тем не менее, на казахстанской земле они растили детей, восстанавливали хозяйство и надеялись, что со временем смогут вернуться на родину предков или хотя бы получить равные права с другими гражданами.

После депортации: ограниченные права и неисполненные надежды

Депортация советских немцев началась в конце лета 1941-го. В считанные месяцы почти все немецкое население европейской части СССР - от Поволжья до Крыма - было выселено в Сибирь, Среднюю Азию и Казахстан. Формально причиной стали опасения власти, что этнические немцы могут стать «пятой колонной» во время войны. На деле депортация сопровождалась конфискацией имущества, разлучением семей и стигматизацией целого народа как «ненадежного». Казахстан принял десятки тысяч немецких семей - их расселяли в ауле, рабочие поселки Караганды, совхозы Павлодарской и Акмолинской областей. До конца войны взрослое мужское население было мобилизовано в трудовые батальоны (т.н. «трудармия»), а остальные пребывали под надзором спецкомендатур, без права покидать место поселения.

После смерти Сталина начался постепенный демонтаж системы спецпоселений. Уже к 1955 году большинство бывших депортированных получили свободу передвижения. Но тут выявилась явная несправедливость политики реабилитации. В 1957 году были восстановлены автономии и права депортированных народов Кавказа – чеченцев, ингушей, балкарцев, калмыков. Они смогли вернуться на историческую родину. Немцы же (как и крымские татары) в этот список не попали. Несмотря на все разговоры о ленинских принципах национальной политики, возвращать Немецкую автономную республику Поволжья или села в Крыму власть не собиралась. Декрет 29 августа 1964 года лишь формально снял с советских немцев обвинения во «вредительстве и шпионаже» времен войны. В тексте указа отмечалось, что немцы «заслужили» такое решение своим добросовестным трудом и участием в жизни советского общества. Однако главное ограничение - запрет на свободный выбор места жительства - оставалось. Официальное объяснение: немцы уже прижились в новых местах, переселять их нет нужды.

Такое половинчатое решение лишь усилило разочарование в немецкой общине. С конца 1950-х немцы начали коллективно обращаться во власть с просьбами о полной реабилитации. В ЦК КПСС приходили письма от бывших депортированных с требованием восстановить их права и национальную автономию. Кульминацией стал смелый поступок: в январе 1965 года группа представителей советских немцев из разных регионов прибыла в Москву, добилась встречи с главой Президиума ВС СССР Анастасом Микояном и лично подняла вопрос о реабилитации и возвращении. В ответ власти пообещали «изучить проблему на местах». Была собрана статистика о численности немцев, оставшихся в Поволжье (в Саратовской и Волгоградской областях). Однако принципиального решения по восстановлению автономии или массовому возвращению принято не было. Единственным путём для людей оставалось индивидуально добиваться разрешения поселиться там, где они жили до войны, - то есть обращаться с ходатайствами и жалобами.

Письма во власть: борьба за прописку

Обращение граждан «наверх» - давняя советская практика. Со времён революции у людей была формальная возможность писать жалобы и прошения в центральные инстанции или даже в газеты. Эти каналы служили одновременно клапаном для выплеска недовольства и способом контроля настроений. В послесталинское время значимость таких писем возросла: период «оттепели» породил среди людей ожидание справедливости и более открытого разговора с властью. Тысячи советских граждан воспользовались шансом пожаловаться на пережитые несправедливости - от бытовых проблем до реабилитации незаконно осужденных. Для бывших спецпоселенцев, чей статус «врагов народа» начал размываться в общественном сознании, письмо в Верховный Совет или ЦК стало шансом заявить о своих правах.

Советские немцы, оставшиеся жить в Сибири и Казахстане, быстро переняли этот инструмент. Они писали индивидуальные и коллективные письма в Кремль, требуя соблюдения провозглашенных законом равных прав. Особенно острым был вопрос прописки – то есть права вернуться «домой». Многие годы семьи мечтали вновь увидеть родные места - немецкие села в Поволжье или Крыму, откуда их когда-то выгнали. Но стоило кому-то попробовать переехать, как на пути вставал запрет. Милиция отказывала в регистрации по национальному признаку, ссылаясь на некий секретный указ 1955 года (о продолжении ограничений для немцев). В одном официальном отчете тех лет отмечалось: из 897 заявлений на прописку, поданных немцами в 1956–1965 гг. в Саратовской области, удовлетворено было лишь 419. Причем даже эти случаи зачастую стали возможны только после жалобы в Москву: получив указание «сверху», местные органы МВД иногда шли навстречу и разрешали прописку в виде исключения. Однако в целом до конца 1960-х немцев продолжали систематически не пускать в Поволжье, на Украину или в Крым. Некоторые местные начальники прямо признавали: боятся массового возвращения немцев, ведь тогда те могут заговорить о возрождении автономии. Тем не менее, даже на местах зрело понимание, что ограничения устарели - большинство региональных руководителей уже в 1960-е считали, что немцев надо прописывать на общих основаниях и что никаких угроз от трудолюбивых и лояльных граждан не исходит.

Именно в этой обстановке - между официальной риторикой о «полном равенстве» и реальными запретами по национальному признаку - и появились те самые письма отчаяния. В 1965–1967 годах в Президиум Верховного Совета хлынул поток жалоб от советских немцев, проживавших в разных уголках страны (особенно в Казахстане, Сибири, на Урале), с описанием своих злоключений. Эти письма ныне хранятся в архивных делах и позволяют взглянуть на проблему как глазами самих немцев, так и глазами советской власти, читавшей эти обращения.

Судьбы и цитаты: голоса из Целинограда, Уральска и других мест

Для убеждения адресата авторы писем подробно рассказывали свои биографии - подчёркивали трудовые заслуги, семейное положение, лояльность государству. Так, Эдуард Кох начал свое письмо на имя Подгорного с краткой автобиографии: родился в 1932 году в немецкой семье в Саратовской области; в 1941-м вместе с семьей был эвакуирован в Сибирь; отец погиб в трудовой армии, мать умерла в 1956-м; с малых лет работал, ныне - передовик производства (член коммунистической бригады труда), у него жена и двое детей. Казалось бы, биография безупречного советского человека. Но здоровье подорвано тяжким трудом на сибирской лесопилке, и врачи советуют сменить климат. Кох объясняет, что семья решила перебраться в Крым, в Красноперекопский район, рассчитывая там поправить здоровье и силы. Однако местный отдел милиции отказал им, заявив: «прописку по нашей национальности не делают». В своих строках Кох передает горечь и обиду:

«Нет слов выразить, какую глубокую рану это мне на сердце положило. В чем причина? Почему я не обладаю всеми правами советского гражданина? С малых лет я отдал жизнь труду и честности, и никогда не думал, что в чем-то отличаюсь в правах от других. Если кто-то в чем-то виноват, то ведь не все же должны за это отвечать. А наши дети? Они ведь здесь родились. Стыдно бередить эту рану… Здесь много немцев, большинство – ударники труда, депутаты местных Советов, им доверяют. Так в чем же разница между ними и теми, кто живет там? Прошу объяснить мне причину и сказать, можно ли каким-нибудь способом добиться равных прав с прочими гражданами Советского Союза. Я, как отец, обязан заботиться о будущем своих детей.»

В этих эмоциональных словах - квинтэссенция боли целого народа. Человек, выросший в Сибири, закаленный трудностями, внезапно узнает, что в своей стране он - гражданин второго сорта. Кох подчеркивает: ни он, ни тем более его малолетние дети ничем не провинились перед государством, а между тем им отказывают в базовом праве на свободный выбор места жизни. Его письмо - крик души и вместе с тем аккуратно выстроенная аргументация. Он сигнализирует власти: я - такой же, как все, настоящий советский труженик и патриот, дайте же мне «быть на общих правах». Эта фраза – «быть на общих правах гражданина СССР» - красной нитью проходит через многие письма немцев того периода.

Другой характерный случай - письмо некоего Шефера, немца родом из Крыма. Он с женой тоже попытались вернуться на родную землю, вдохновившись недавним частичным смягчением политики по отношению к крымским татарам. 5 сентября 1967 года был издан указ Президиума ВС СССР о реабилитации татар - его текст официально провозгласил, что граждане татарской национальности, проживавшие в Крыму, стали полноправными гражданами СССР. Шефер в своем письме с одной стороны радуется за татар, а с другой - ставит риторический вопрос: почему же немцы, коренные жители Крыма уже в нескольких поколениях, до сих пор ограничены в правах? Он пишет, что их с женой, пожилых людей (ему исполняется 60 лет в юбилейном 1967 году), безупречно отработавших 40 лет на благо Родины, так и не пускают в родной Крым. «Если даже малая часть крымских татар сотрудничала с немецкими оккупантами, - рассуждает автор, - то ведь советские граждане немецкой национальности, жившие в Крыму еще до оккупации, были безвинно вывезены в отдаленные районы страны». Шефер отмечает, что здоровье у него и жены уже сильно подорвано, сам он – инвалид труда, завод проводит его на пенсию. И просит власти разрешить им на старости лет «пользоваться равными правами со всеми гражданами нашего необъятного Отечества». Его письмо пронизано горечью: выходит, что наказание за войну для одних народов отменено, а для других фактически тянется десятилетиями без всякой вины с их стороны.

Особенно драматичные истории возникали, когда ограничения на прописку разрывали семьи. Показательна судьба Виктории Александровны Кармеевой из Уральска (Казахская ССР). Она - дочь русско-немецкой семьи: отец русский, мать немка. В 1960-е ее муж, фронтовик-инвалид Великой Отечественной войны, по состоянию здоровья нуждался в мягком приморском климате. Семья с двумя детьми решила переселиться в Крым, где муж когда-то жил до войны. Прибыв туда, мужа как ветерана войны прописали без проблем, а вот жене Вике и детям отказали - в паспорте Кармеевой стояла национальность «немка». Ей с детьми пришлось вернуться в Казахстан. В письме в Москву она сокрушенно пишет: «Так семья начала распадаться». Более того, Виктория подробно объясняет, насколько нелепо сама формулировка «немка» в ее документах: она выросла как русская, но в послевоенной неразберихе у нее не оказалось свидетельства о рождении. При получении паспорта ей автоматически записали национальность по матери - немка. Потом, когда метрику восстановили и стало ясно, что по отцу она русская, паспортные данные уже не изменили. Формально став «немкой» по бумаге, Кармеева внезапно оказалась под действием дискриминационного правила. Она обвиняет в случившейся трагедии советскую бюрократию, из-за мелочной формальности поставившую под угрозу целую семью.

Такие личные истории – лишь несколько примеров из сотен писем, которые писали немцы из Казахстана, Сибири, Урала. В них постоянно повторяются мотивы: потерянное в войну детство, честная трудовая биография, неожиданное осознание своей «неполноценности» в правах, ссылка на советские законы и идеалы справедливости. Примечательно, что авторы писем неизменно подчеркивали свою лояльность государству. Никто не угрожал протестами или тем более насилием - напротив, люди обращались к «совести» власти, искали понимания, ссылались на Конституцию, Указы Президиума ВС, говорили о Ленинских принципах равноправия. Они продолжали верить, что советское государство способно проявить справедливость.

Последние ограничения и их снятие: роль Казахстана

К концу 1960-х тема ограничений для немцев дошла до самого верха. В 1967 году в Кремле уже откровенно признавали, что отказ прописывать немцев в ряде регионов - проблема союзного масштаба. Под давлением обращений было принято решение окончательно отменить дискриминационные правила. Это заняло еще несколько лет бюрократических процедур, но в итоге 3 ноября 1972 года вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об отмене ограничений по выбору места жительства для отдельных категорий граждан». Этим актом последние формальные барьеры были сняты. С советских немцев официально свалился клеймо, тянувшееся с 1941 года: отныне им разрешалось селиться, где пожелают, на общих основаниях. Правда, вернуть утраченные дома и земли никто так и не позволил, да и вопрос о воссоздании Немецкой автономии даже не поднимался. Большинство немцев продолжили жить там, куда их забросила война - в том числе сотни тысяч оставались в Казахстане, который за тридцать лет ссылки стал для них и могилой родных, и местом рождения детей, и новой родиной.

Снятие ограничений не означало мгновенного исполнения желаний. Многие семьи, добившись наконец прописки, уже не застали в живых родителей на Волге или не нашли своих бывших деревень на карте. Однако само событие 1972 года было важным моральным рубежом. Советские немцы доказали свою правоту и верность стране, которая когда-то с ними обошлась жестоко. Показательно, что ни в одном из писем 1960-х не звучит антисоветских лозунгов – люди просят не свергнуть власть, а наоборот, внять голосу справедливости в духе советских же законов. Многие из этих немцев продолжали трудиться на благо республик Средней Азии и Сибири, сохранять свою культуру и надеяться на лучшее будущее. В Казахстане, ставшем крупнейшим очагом расселения российских немцев, их вклад в экономику и общественную жизнь был весомым. И хотя впереди были новые испытания – от нереализованных проектов немецкой автономии в 1970-х до массовой эмиграции 1990-х - память об «эпохе писем» 1960-х годов осталась как свидетельство силы человеческого духа. Эти письма сегодня помогают историкам и всем интересующимся понять: даже в условиях несвободы простые люди искали способы бороться за свои права, а казахстанская земля стала для тысяч немцев и тюрьмой, и домом, и местом, откуда они подали свой голос во имя справедливости.