Унаследовав от Российской империи мощную научную школу в лице Академии наук, советская власть с первых лет взяла курс на беспрецедентное расширение. Наука перестала быть уделом элиты и превратилась в ключевой инструмент модернизации и обороны. Статистика поражает: если в 1929 году в стране насчитывалось 1263 научные организации, то к закату СССР в 1988 году их число выросло вчетверо, достигнув 5111. Этот рост не был хаотичным – он подчинялся строгой логике централизованного планирования.

Источник: Наука в СССР: о чем говорит статистика? / Е.А. Долгова, Е.А. Стрельцова; Российский государственный гуманитарный университет. – М.: ИЦ РГГУ, 2023. – С. 10

Создавались новые центры на Урале и в Средней Азии, в том числе на базе эвакуированных в годы войны институтов. К 1961 году собственные академии наук были созданы во всех союзных республиках, большинство из них – на базе филиалов всемогущей Академии наук СССР, которая являлась ядром научного комплекса страны. Государство создавало настоящую «индустрию науки», призванную работать как единый механизм.

Источник: Наука в СССР: о чем говорит статистика? / Е.А. Долгова, Е.А. Стрельцова; Российский государственный гуманитарный университет. – М.: ИЦ РГГУ, 2023. – С. 11

Ключевой особенностью советской научной системы, во многом сохранившейся и сегодня, стало разделение труда между тремя типами учреждений.

1. Научно-исследовательские институты (НИИ) стали главной движущей силой. Их доля в общем числе научных организаций постоянно росла: с 32% в 1929 году до 53% в 1988 году. Именно в НИИ была сконцентрирована основная масса исследователей, работавших над конкретными государственными задачами.

2. Высшие учебные заведения (вузы), в отличие от западной модели, постепенно утрачивали свою роль как центры передовой науки. Их доля в структуре научных организаций сократилась более чем вдвое: с 39% в 1940 году до всего 18% в 1985-м. Основная масса научных работников также переместилась из вузов в НИИ: если в начале 1940-х в вузах работало почти 63% ученых, то к середине 1960-х их доля упала до меньшинства, а в НИИ трудилось уже почти 59% всех научных кадров. Вузам отводилась в первую очередь роль подготовки кадров, а не генерации новых знаний.

3. Академии наук были вершиной этой пирамиды. Они обладали огромным престижем, но оставались местом работы для сравнительно небольшой части научного сообщества. Например, в 1965 году в системе академий трудилось лишь 9.1% всех научных работников страны, а к 1988 году – 10.6%. Это была элита, определявшая стратегические направления, но основная «армия» ученых работала в отраслевых НИИ.

Масштабы подготовки научных кадров были поистине гигантскими. Численность научных работников выросла с 22.6 тысяч человек в 1929 году до полутора миллионов к концу 1980-х. Этот колоссальный кадровый рост обеспечивался системой аспирантуры, которая к 1988 году выпускала почти 100 тысяч специалистов.

Однако за впечатляющими цифрами скрывалась неоднозначная картина. На протяжении всего советского периода самой многочисленной группой оставались научные работники без ученой степени: их доля составляла 69.4% в 1947 году и почти не изменилась к 1988 году – 64.2%. Это говорит о том, что советская «научная армия» состояла преимущественно из инженеров, лаборантов и младших сотрудников, в то время как доля высококвалифицированных кадров (докторов и кандидатов наук) росла медленнее общей численности.

Приоритеты государства четко прослеживаются в дисциплинарной структуре. Советская наука была в первую очередь технической. К 1975 году почти половина всех ученых страны (46.8%) были заняты в технических науках. На втором месте с огромным отрывом шли физико-математические науки (10.0%), что напрямую отражало фокус на военно-промышленном комплексе, космосе и ядерной программе.

Теневая стороной медали были неравенство и централизация. Несмотря на декларируемое равенство, советская наука не была свободна от гендерных и географических диспропорций. Число женщин-ученых росло впечатляющими темпами – с 59 тысяч в 1950 году до почти 600 тысяч в 1985-м. Однако их доля в научном сообществе за 35 лет увеличилась незначительно – с 36.3% до 39.9%. «Стеклянный потолок» был очевиден: среди докторов наук доля женщин была критически мала, увеличившись с 7.2% в 1950 году лишь до 13.5% в 1985-м.

Географическая централизация была еще одной «родовой травмой» системы. Наука была сосредоточена в двух республиках. В 1940 году более половины всех научных организаций (55%) находились на территории РСФСР, а еще почти 18% – в Украинской ССР. Та же картина наблюдалась и с кадрами: в 1940 году в РСФСР работало 62.8% всех ученых СССР, в Украине – 19.6%. На долю всех остальных республик вместе взятых приходилось менее 18% научного потенциала страны. Эта гиперконцентрация сохранялась на протяжении всего советского периода.

Советский научный проект был уникальным в своей масштабности и противоречивости. Он добился мирового признания в приоритетных областях, создал мощнейшую систему подготовки кадров и построил разветвленную инфраструктуру. В то же время он страдал от идеологического диктата, изоляции от мирового научного сообщества и структурных дисбалансов.

Изучение этой системы сегодня – не просто экскурс в историю. Это возможность проанализировать «работу с опытом», понять сильные и слабые стороны модели тотальной государственной мобилизации науки. Советский Союз доказал, что централизованные инвестиции могут приводить к великим прорывам. Но он же показал, что без научной свободы, открытой дискуссии и интеграции в мировое сообщество даже самые могучие титаны стоят на глиняных ногах. Это наследие, с которым науке на постсоветском пространстве приходится работать и по сей день.

Для написания статьи были использованы сведения из инфографического альбома «Наука в СССР: о чем говорит статистика?». С самим альбомом можно ознакомиться по ссылке - https://www.rsuh.ru/upload/main/smu/%D0%B3%D1%80%D0%B0%D1%84%D0%B8%D0%BA%D0%B8.pdf