Путешествия в Монголию в начале XX века часто описывались глазами европейцев, которые смотрели на страну как на далёкое, необычное и «чужое» место. Женщины-путешественницы при этом вызывали особое внимание: их оценивали не только как авторов путевых заметок, но и как женщин, чьё поведение, одежда и самостоятельность казались многим необычными. В статье Phillip P. Marzluf “Travelling Women: Beatrix Bulstrode’s A Tour in Mongolia and Strategies of Reflection” автор хотел выяснить, как Беатрис Булстроуд описывает Монголию и её жителей, отличается ли её взгляд от мужских рассказов о путешествиях и помогает ли её личная позиция увидеть страну не только через привычные европейские стереотипы
Источник: Phillip P. Marzluf,
“Travelling Women: Beatrix Bulstrode’s A Tour in Mongolia and Strategies of Reflection”
Женщины-путешественницы в Монголии
Архив женских путевых текстов о Монголии довольно небольшой: по сравнению с женщинами, писавшими о Китае в XIX и первой половине XX века, о Монголии и монгольском пограничье писали гораздо реже. Одной из первых таких авторов была Люси Аткинсон, английская гувернантка, вышедшая замуж за Томаса Аткинсона и путешествовавшая по Казахстану, России и западной Монголии. Свои впечатления она оформила как письма, подчеркивая необычность положения женщины, которая часто оставалась одна с младенцем среди незнакомого ей «полудикого» народа.
Другой ранний пример — Катрин де Бурбулон, шотландско-французская путешественница, сопровождавшая мужа-дипломата в поездках по Китаю, а затем совершившая сухопутный путь из Пекина в Париж. В ее описании Монголия предстает через романтический образ «первобытной» свободы: Гоби будто бы отделяет монгольский мир от китайской цивилизации, а кочевник воспринимается как «дитя природы», которое презирает оседлого человека, привязанного к своему маленькому участку земли. Здесь появляется важная для исследования мысль: монгольское пастушеское кочевье в западных текстах изображалось как альтернатива городской, промышленной и коммерческой цивилизации Запада.
Во второй половине XIX века женщины в монгольских путешествиях чаще остаются на фоне: они присутствуют в записях как спутницы, жены, случайные знакомые, но редко как самостоятельные авторы. Так было с женами известных путешественников и исследователей, включая Джеймса Гилмора, Алексея Позднеева, Густава Рамстедта и других. Более заметной фигурой становится Бульстрод, написавшая книгу A Tour in Mongolia по итогам поездки 1913 года во Внутреннюю Монголию и Монголию. Ее текст считается самым подробным женским путевым описанием Монголии вплоть до 1990-х годов. Хотя она путешествовала вместе с мужчинами, ее можно считать независимой путешественницей, потому что она сама контролировала финансирование и выбор маршрута.
После Первой мировой войны женщин-путешественниц становится больше, но они чаще пишут не о самой Монголии, а о сообществах на окраинах — во Внутренней Монголии, Синьцзяне и северо-восточном Китае. Среди них были этнограф Этель Линдгрен, миссионерки Милдред Кейбл, Ева и Франческа Френч, Элеонора Холгейт Латтимор, а также швейцарская журналистка Элла Майяр, чье путешествие с Питером Флемингом стало важным материалом для сравнения мужского и женского путевого письма. К концу XX и началу XXI века независимых путешественниц все еще меньше, чем мужчин, но их вклад становится заметнее.
Граф де Лесден и его путевые заметки
Philipp P. Marzluf в исследовании переходит к вопросу о том, как пол влияет на путевое письмо и отношение путешественников к империи. Он опирается на мысль Сьюзан Блейк: может ли женский опыт жизни помочь путешественницам лучше распознавать колониальное насилие? В этом контексте сравнение мужских и женских путевых текстов важно потому, что гендер может менять позицию автора, его взгляд на местных людей и способы построения рассказа.
Главный отрицательный пример здесь — Лесден, который представлен как крайний тип маскулинного путешественника-исследователя. Его путешествие по Внутренней Монголии и северному Китаю в 1904 году описано как мужская игра, где важны охота, риск, власть и демонстрация превосходства. Его увлечение охотой связано с логикой имперского завоевания: он стреляет птиц возле монастыря, несмотря на протесты буддийских монахов, убивает священную антилопу, украшенную молитвенными ленточками, а затем жалуется на цену, которую вынужден заплатить местным жителям за нарушение их святынь. Та же нечувствительность проявляется в его любительской археологии: он заставляет китайских помощников разорять усыпальницы, хотя понимает, что для них это страшное духовное нарушение.
Еще одна черта Лесдена — необходимость быть героем собственного рассказа. Он описывает сцену, где якобы подслушивает заговор своих караванщиков, которые хотят бросить его в пустыне, а затем силой заставляет их подчиниться. В таком повествовании местные люди превращаются в опасных, ненадежных персонажей, а сам путешественник — в хозяина ситуации. Особенно показательно, что жена Лесдена, Мейбл Бейли, почти исчезает из его книги: она упомянута в начале как юная новобрачная, а потом надолго пропадает из текста. Позднее американская пресса, наоборот, превращает ее в сенсационную фигуру — женщину-авантюристку, которая якобы переоделась мужчиной, участвовала в экспедиции и с пистолетом защищала Лесдена от нападения.
Финальная мысль связана с ожиданиями западной публики от женщин-путешественниц. Элеонора Холгейт Латтимор прямо признает, что читателей интересует ее опыт именно потому, что она «белая женщина» в незападном пространстве. Издатели ждут от нее опасностей, острых ощущений и почти сенсационного материала, но она говорит, что не способна выдумывать такие «приключения». Так появляется другая сторона: если мужские путешественники часто изображают себя как завоевателей пространства, то женские тексты читаются через риск уязвимости — угрозу опасности, неправильного распознавания, контакта с «аморальными» незападными женщинами или возможного насилия со стороны незападных мужчин.
Про путешествие Беатрис Бульстрод
Philipp P. Marzluf в исследовании показывает Бульстрод как представительницу британской элитной общественной среды, журналистку и активную участницу международных женских клубов. Ее интерес к Монголии и Китаю был связан с более широким опытом публичной деятельности, благотворительности, медицины, журналистики и социальных реформ. До поездки в Азию она много путешествовала по Европе, вероятно сопровождая мужа, который изучал туберкулезные санатории. Эти поездки, а также работа в медицинских благотворительных организациях и участие в Society of Women Journalists сформировали ее как женщину, привыкшую наблюдать общественные институты и писать о них профессионально.
После смерти мужа в 1911 году Бульстрод получила финансовую независимость и вскоре отправилась в Китай. Она приехала туда в момент огромных перемен: империя Цин только что рухнула, создавалась Китайская республика, а в Монголии начались процессы отделения от Китая. В 1913 году она совершила две поездки, которые легли в основу ее единственной путевой книги A Tour in Mongolia: сначала из Пекина во Внутреннюю Монголию, затем из России в Ургу, столицу автономной Монголии. Важность этих путешествий в том, что она наблюдала регион как пространство политического перелома: Северная Монголия провозгласила независимость, вокруг Богдо-хана строилось теократическое государство, а во Внутренней Монголии шли столкновения между монгольскими и китайскими силами.
Позже Бульстрод вернулась к общественной и журналистской работе. Во время Первой мировой войны она служила медсестрой, затем снова вышла замуж за Эдварда Манико Галла, своего спутника по монгольскому путешествию, и участвовала в работе, связанной с отправкой китайских рабочих в Европу. В ее текстах о Chinese Labour Corps заметна важная для нее линия: она спорила с британскими стереотипами о китайцах как о «бездушных» рабочих, интересующихся только едой и деньгами, и подчеркивала их семейные чувства, уважение к близким и человеческое достоинство. В Шанхае она также занималась деятельностью British Women’s Association, поддерживала бедных британцев, раненых китайских солдат, выступала за защиту детей-рабочих и писала о китайских тюрьмах, обращая внимание на то, как по-разному западная публика воспринимает китайцев и европейцев.
Главная сложность ее позиции в том, что она одновременно обладала колониальными привилегиями как британка и сталкивалась с ограничениями как женщина в мужском публичном мире. Путевые тексты и женские клубы давали ей доступ к публичному голосу, но читатели все равно ждали от нее опасностей, сенсаций и «приключений белой женщины» среди незападных народов. Поэтому газеты и журналы преувеличивали риск ее поездок: писали о «страшных пустынях», гражданской войне, пиратах и «варварской» Монголии, хотя некоторые из этих деталей вообще не соответствовали ее книге. Так вокруг Бульстрод создавался образ смелой путешественницы в опасном и экзотическом Востоке, даже когда сама она пыталась говорить более трезво — о политике, социальных институтах и человеческом достоинстве китайцев и монголов.
Образ женщин: размышления, ошибки восприятия и сравнения
Вклад Бульстрод как женщины-путешественницы лучше всего виден через отношения к западным женщинам в Китае и отношения к китайским и монгольским женщинам. После приезда в Китай она раздражалась из-за узкой роли, отведенной британкам в пекинской колониальной среде: от них ожидали прогулок, пикников, гольфа и жизни в пределах дипломатического квартала. Поездка в Монголию могла быть для нее способом выйти из этих рамок, как это делали и другие викторианские путешественницы. При этом она замечает похожие ограничения и у местных женщин: например, когда ее китайские и монгольские сопровождающие пытаются скрыть ее от посторонних глаз, она чувствует, что ее ставят в положение «местных женщин», которых не должно быть видно и слышно.
Бульстрод сознательно строит образ независимой путешественницы, которая умеет выдерживать трудности. Она описывает холодные и грязные постоялые дворы, ночевки рядом с китайскими и монгольскими мужчинами, револьвер под подушкой и необходимость жестко контролировать своих работников, чтобы ее не обманывали. В этом она нарушает привычные ожидания от женщины среднего класса: вместо комфорта и защищенности — дорога, риск, оружие и самостоятельные решения. Но здесь есть важное противоречие: бросая вызов нормам, она одновременно опирается на свое британское, классовое и почти имперское превосходство. Она хорошо видит ограничения, связанные с полом, но гораздо хуже замечает, как ее собственный взгляд на китайцев и монголов остается колониальным.
Особенно важны сцены «ошибочного распознавания», где местные люди неправильно понимают, кто она такая. Мужчин-путешественников обычно путают по национальности или статусу, а Бульстрод как женщина часто вообще не воспринимается как политическая угроза, и это дает ей больше свободы передвижения. В одной комичной сцене молодая монгольская женщина принимает ее за мужчину и начинает кокетничать, пытаясь получить сладости и подарки, чем вызывает ревность своего спутника-ламы. В другой сцене китайские пассажиры в поезде считают ее женой скандинавского миссионера и обсуждают западные брачные отношения, сомневаясь в реальном равенстве женщин у европейцев.
При этом Бульстрод чаще, чем мужчины-путешественники, замечает женщин, их свободу, труд, зависимость, семейное положение и способы влияния на мужчин. Она сравнивает китайских и монгольских женщин: китайская семейная структура, по ее мнению, иногда дает женщинам больше защиты, тогда как жизнь сельских монголок выглядит тяжелой и изнурительной; но монгольские женщины кажутся ей более свободными, независимыми, заметными в публичной жизни и способными управлять мужчинами через женские стратегии. Однако такие сравнения тоже строятся на обобщениях и попытке ранжировать культуры по уровню «цивилизованности». Поэтому главный вывод здесь сложный: Бульстрод действительно лучше мужчин осознает ограничения и чаще показывает женский опыт, но она не выходит полностью за пределы британских колониальных представлений и не решается резко критиковать порядки Монголии и Китая.
Журналистская позиция и репортажи Бульстрод
Philipp P. Marzluf показывает, что Бульстрод стремилась как журналистка, которая наблюдает, проверяет распространенные западные представления и старается выглядеть объективной. Она прямо признает ограничения своего взгляда: за несколько недель путешествия и без знания языка нельзя делать широкие выводы. При этом ее заявленная объективность сталкивается с ее же желанием увидеть в Монголии «первобытность», «живописность» и почти нетронутое Средневековье. То есть она хочет быть честным наблюдателем, но едет туда уже с сильным романтическим ожиданием «дикого» мира.
Эта позиция особенно заметна в сценах, где она наблюдает страдание, насилие и общественные институты. Например, встреча с раненым китайским солдатом позволяет ей проверить британский стереотип о том, будто китайцы или другие незападные народы менее чувствительны к боли. Сцена казни монгольских солдат подается ею как попытка увидеть, правда ли монголы встречают смерть с особым мужеством. Самый сильный эпизод — посещение тюрьмы в Урге, где около 150 монгольских и китайских заключенных содержались в деревянных ящиках с маленькими отверстиями для воздуха и еды. Здесь Бульстрод явно старается вызвать сочувствие: она описывает условия, использует фотографии и особенно выделяет страдания китайских заключенных, которых считает образованными и цивилизованными людьми, попавшими в тюрьму без суда.
Но сочувствие у Бульстрод не отменяет ее колониальных представлений о народах, цивилизации и «уровнях развития». Она постоянно сравнивает китайцев и монголов, чаще ставя китайцев выше: китайцы для нее трудолюбивы, практичны, изобретательны, создают красоту, торговлю, одежду, архитектуру и городскую жизнь Урги. Монголы же часто описываются как ленивые, зависимые от буддизма, плохо приспособленные к переменам и неспособные самостоятельно поддерживать современное государство. Поэтому даже когда она говорит, что политика якобы не входит в сферу ее наблюдений, она все равно делает политический вывод: Монголия, по ее мнению, естественнее связана с Китаем, чем с Россией, потому что китайцы обеспечивают почти все материальное и эстетическое устройство монгольской жизни.
Главное противоречие в ее тексте в том, что Монголия одновременно восхищает ее как пространство «первобытной простоты» и разочаровывает как общество, которое она считает неготовым к современности. В красивых сценах — всадники, стада, вечерний свет, движение, цвет — она видит почти утраченный рай, мир вне истории и модернизации. Но в практических наблюдениях возвращается к обобщениям: «проницательные китайцы» противопоставляются «суеверным кочевникам». Поэтому Бульстрод отличается от многих мужчин-путешественников большей рефлексией, журналистской осторожностью и способностью к сочувствию, но ее взгляд все равно остается встроенным в британские представления о цивилизации, прогрессе и превосходстве Запада.
