1-й день 3-го месяца 21-го года Цяньлуна
(1 марта 1756 года)

Казахскому хану Абылаю: в последние годы джунгар охватили смуты, из-за взаимных междоусобиц ойратский народ рассеялся, словно воробьи, впал в бедствие и перестал быть государством. Я, как владыка Поднебесной, не мог безучастно смотреть на это и, совершив карательный поход от имени Неба, привёл Илийский край к миру и даровал им благополучие. Когда настало время последовательно завершать дальнейшие дела ради упрочения мира, коварный Амурсана неожиданно поднял мятеж и окончательно исчерпал свои силы. Поэтому я приказал своим генералам и амбаням вести войска и преследовать его по горячим следам. Более того, тайджи и зайсаны джунгарских племён тоже собрали силы, чтобы схватить его. Нет сомнений, что Амурсана, уже не способный поднять оружие и окончательно разочаровавшийся в своём народе, устремился в казахские земли и нашёл там убежище. Разбойника, чьи преступления переполнили чашу, мы всё равно поймаем и накажем, куда бы он ни бежал. Спастись ему совершенно невозможно. Абылай, я заметил вашу преданность, когда вы, заявив о покорности династии Цин, специально направили послов для приветствия. Но я знаю, что вы не смогли прибыть к нашему двору из-за препятствий, устроенных этим разбойником (Амурсаной) по пути. Что касается его подлой и коварной натуры, то вам, вероятно, она известна. Ни в коем случае не берите его под своё покровительство. Если вы укроете этого разбойника, вашим улусам это принесёт не пользу, а лишь вред. Во времена Галдан-Цэрэна вы, как народ, соседствовавший с джунгарами, много страдали от них. Только в последние годы, когда внутренние распри сильно ослабили джунгар, вы снова начали приходить в себя и возрождаться. Теперь все улусы западного края находятся под нашей властью. Даже если вы примете под своё крыло изменника, среди джунгар не найдётся ни одного человека, который желал бы успеха Амурсане. Нельзя бросать пыль в глаза множеству людей. Не наживайте себе врагов из-за одного человека. К тому же наши многочисленные тяжёлые войска стоят прямо у ваших границ. Если они войдут на ваши земли ради поимки беглеца, разве сможет ваш улус сохранить благополучие? Это обернётся невосполнимым сожалением. Тщательно взвесьте пользу и вред. А если вы в точности исполните мой указ и выдадите Амурсану, то будете в моём вечном благоволении. Как бы то ни было, вам следует хорошо всё обдумать!

(Переведено редакцией, источник: папка 508, стр. 4–6)

**

Этот указ от 1 марта 1756 года — одно из самых открытых и весомых политических обращений Цинского двора, напрямую адресованных Абылай-хану. В более ранних документах двор Цяньлуна в основном обращался к казахам косвенно — через ясаулов, послов и приграничных военачальников. А в этом документе слова императора направлены непосредственно самому Абылаю. Причина в том, что к концу 1755 года Цинский двор уже успел установить дипломатические связи с казахами, воспринял отправку посольства Абылаем как «знак преданности» и теперь перешёл к превращению этих связей в конкретное политическое требование.

В первой части указа Цяньлун связывает падение Джунгарии со своими действиями как «владыки Поднебесной». Здесь он говорит, что Джунгарское ханство ослабло из-за внутренних междоусобиц, что ойраты «рассеялись, словно воробьи» и перестали быть государством, а он «привёл Или к миру». Это была традиционная политическая риторика Цинской империи. То есть поход представлялся не как завоевание, а как «наведение порядка» и «принесение мира». В записях июня и сентября 1755 года Цяньлун также изображал себя силой, устанавливающей спокойствие в Джунгарии. Но на этот раз эта риторика направлена непосредственно Абылаю. Цель здесь ясна — заставить казахов признать господство Цин в Джунгарии законным и естественным явлением.

Следующий важный момент указа — полное описание Амурсаны как «разбойника», «изменника» и «негодяя». Здесь отчётливо видно, что отношение Цинского двора к Амурсане коренным образом изменилось. В начале 1755 года он был для Цин важной фигурой, которую использовали против Даватци. Более того, в некоторых указах упоминалось, что он стремился соседствовать с казахами и намеревался поселиться в Тарбагатае. Но уже тогда Цяньлун не воспринимал его как полностью надёжного человека. В указе от 29 февраля император открыто писал, что выступает против усиления Амурсаны как отдельного хана. А теперь, к весне 1756 года, он окончательно превратился в главного врага империи.

Строки указа: «нет сомнений, что Амурсана, уже не способный поднять оружие и окончательно разочаровавшийся в своём народе, отправился искать убежища в казахской земле» — ясно показывают политическую обстановку того времени. На тот момент Амурсана уже вступил в открытое противостояние с Цин, лишился опоры внутри Джунгарии и начал рассматривать казахскую степь как возможное политическое и военное убежище. Для Цинского двора это была крайне опасная ситуация. Потому что в более ранних документах возможность поддержки Амурсаны казахами уже не раз высказывалась как подозрение. Теперь же это подозрение превратилось в реальную угрозу.

Поэтому совершенно очевидно, что главная цель указа — отдалить Абылая от Амурсаны. Здесь Цяньлун переходит скорее к политическому давлению и предупреждениям, чем к дипломатической мягкости. Он напоминает, что Абылай прежде отправлял послов, и признаёт его «преданность». Это не просто похвала, а психологический приём. То есть император продвигает мысль: «ты до сих пор придерживался правильного пути, теперь не сходи с него». Кроме того, он связывает то, что казахское посольство не смогло добраться до Пекина, с «препятствиями, устроенными Амурсаной по пути», перекладывая всю вину на него. За этим скрывается ещё одна важная цель. А именно — показать, что виновником ухудшения казахско-цинских отношений является не казахская сторона, а Амурсана.

В указе содержится и открытое предупреждение Абылаю. Цяньлун говорит: «ни в коем случае не берите его под своё покровительство». Это уже не дипломатический намёк, а вполне конкретное требование. Последующие фразы ещё жёстче: если вы поддержите Амурсану, от него будет больше вреда, чем пользы; не наживайте себе врагов из-за одного человека; наши многочисленные тяжёлые войска стоят прямо у ваших границ. Здесь Цинский двор впервые открыто превращает военное давление в дипломатический аргумент по отношению к казахам. В прежних документах тоже говорилось, что за нарушение границы последует карательный поход, но в нынешнем тексте вопрос поставлен гораздо прямее — если вы не выдадите Амурсану, цинские войска могут войти на казахскую территорию.

При этом манера речи Цяньлуна очень расчётлива. Он не начинает сразу с угроз. Сначала он хвалит преданность Абылая, напоминает о страданиях казахов от джунгар, признаёт, что казахи начали вновь усиливаться только после ослабления джунгар. Если присмотреться, это попытка воздействовать на историческую память Абылая. То есть император использует казахскую ненависть к джунгарам. Просматривается подтекст: «вы в своё время пострадали от Галдан-Цэрэна, так зачем теперь защищать остатки Джунгарии?» Это можно назвать очень искусно выстроенной политической ловушкой.

Кроме того, не случайно в указе несколько раз подчёркивается, что Цин полностью установил господство над Джунгарией. Фразой «теперь все улусы западного края находятся под нашей властью» император пытается заставить Абылая признать новый баланс сил. То есть Джунгария больше не является независимой буферной территорией, а стала пространством под контролем Цин. Поэтому поддержка Амурсаны — это уже не просто укрытие одного человека, а фактически выступление против власти Цин.

Выражение в указе «наши многочисленные тяжёлые войска стоят прямо у ваших границ» тоже крайне важно. Это не просто устрашение, а реальная военная ситуация. В 1755–1756 годах цинская армия сосредоточила в Или и Джунгарии очень крупные силы. Поэтому эти слова — не пустая угроза, а предупреждение о реальном балансе сил, который Абылай прекрасно понимал. Цяньлун открыто даёт понять казахам: «Джунгария теперь не ваш ослабевший западный сосед, а наша военная зона».

Тем не менее указ состоит не только из угроз. В конце император смягчает тон словами: «если выдадите Амурсану, будете в моём вечном благоволении». Это традиционный для цинской дипломатии приём — одновременно использовать угрозу и награду. С одной стороны оказывается военное давление, с другой — предлагается выгодное решение. В более ранних документах уже звучали обещания «милости», «чинов и титулов», «не лишать кочевий». Теперь эта политика превращена в конкретное условие: выдадите Амурсану — получите почёт и уважение, не выдадите — получите тяжёлое войско.

Если рассматривать этот документ в связи с материалами 1755 года, становится очевидна большая политическая эволюция. В начале года Цинский двор наблюдал за казахами как за военным фактором вокруг Джунгарии. Затем Абылаю был направлен указ с требованием не нарушать границу. В сентябре и декабре положительно оценивались прибытие казахского посольства в Пекин и «преданность» Абылая. А в марте 1756 года вопрос вышел на новый уровень: теперь Цинский двор уже не просто стремится к мирным связям с казахами, а подталкивает их к конкретному выбору в соответствии со своими геополитическими интересами. И этим выбором стал вопрос Амурсаны.

Этот документ также показывает, насколько сложным было положение Абылай-хана в тот период. С одной стороны, он мог не спешить выдавать таких людей, как Амурсана, бежавших из Джунгарии. Потому что в степной традиции существовало понятие защиты человека, попросившего убежища. С другой стороны, перед ним стояла огромная Цинская империя, только что покорившая Джунгарию. Поэтому для Абылая это был вопрос не просто судьбы одного человека, а чрезвычайно сложный выбор, определявший внешнеполитический курс Казахского ханства.

Подводя итог, можно сказать, что этот указ от 1 марта 1756 года — важный документ, отражающий один из самых напряжённых периодов казахско-цинских отношений. В нём Цинская империя впервые оказывает на Абылай-хана прямое и открытое давление, требуя конкретной позиции по вопросу Амурсаны. Вместе с тем этот текст ясно показывает и новую геополитическую реальность после падения Джунгарии: между Казахским ханством и Цинской империей больше не существовало Джунгарского государства как буфера, а отношения двух сторон перешли в новый этап, построенный на прямом политическом, военном и дипломатическом расчёте.

***