Мы продолжаем цикл историей, где большая геополитика превращается в человеческую драму. После прихода коммунистов в Синьцзян тысячи казахов, уйгуров, гоминьдановских чиновников и военных попытались уйти через Гималаи — через холод, голод, болезни и неизвестность. Вокруг этих беженцев быстро развернулась новая борьба: ЦРУ искало антикоммунистические связи, Тайвань пытался сохранить влияние на утраченную провинцию, Турция стала надеждой для тюркских переселенцев, а Пекин стремился вернуть людей обратно. В центре этого текста — казахские беженцы Синьцзяна, оказавшиеся между нуждой, лояльностью и политическими проектами чужих государств
Источник: “Chapter 6. The Xinjiang Government in Exile”,
Book “Xinjiang and the Modern Chinese State”,
Justin M. Jakobs
От Семипалатинска к бегству из Синьцзяна
В августе 1947 года Советский Союз внезапно распорядился закрыть китайское консульство в Семипалатинске. Китайский посол в Москве направил в Нанкин загадочный доклад: официальные мотивы оставались неясны, но ходили слухи о возможном «землетрясении» в районе Алматы и о переносе туда чувствительных военных или химических объектов, которые советские власти не хотели показывать иностранцам. С учетом дальнейших событий это упоминание «землетрясения» могло быть осторожным дипломатическим намеком. Уже 29 августа 1949 года СССР испытал свою первую атомную бомбу недалеко от Семипалатинска. Китайских дипломатов там уже не было, но Дуглас Маккирнан, сотрудник ЦРУ в соседнем Синьцзяне, сумел по составу атмосферы и направлению ветров установить, что где-то к северу от Каспия произошел атомный взрыв.
Менее чем через месяц после этого Синьцзян охватило массовое бегство. Гоминьдановские чиновники и солдаты, более десяти тысяч встревоженных казахских кочевников и другие противники коммунистов двинулись на юг, к гималайским перевалам, пытаясь покинуть провинцию до прихода Народно-освободительной армии. Сначала те, у кого были машины, мчались через оазисы, но ближе к Тибету транспорт приходилось бросать. Дальше люди шли пешком или ехали верхом через заснеженные склоны, холод, обморожения и гибель вьючных животных. Многие дети замерзли насмерть, травмы и болезни стали обычным делом. Через два-три месяца выжившие добрались до Гилгита или Калимпонга, а затем до Сринагара и Нью-Дели, где многим пришлось выживать почти нищенством. К 1952 году около 2 300 казахов, 1 300 уйгуров и несколько сотен китайских беженцев сумели пройти этот путь из Синьцзяна в Южную Азию.
Маккирнан, ЦРУ и ожидание новой мировой войны
Британские и американские дипломаты вскоре заметили, что многие из этих людей тепло вспоминали Дугласа Маккирнана. Позднее он стал известен как человек, чье имя связывают с первой звездой на Мемориальной стене ЦРУ: в апреле 1950 года его убили тибетские пограничники. С 1945 года и до своей смерти Маккирнан выстраивал связи с потенциальными антикоммунистическими партизанами, среди которых самым известным был Оспан Батыр. Китайские коммунисты утверждали, что он обещал недовольным кочевникам американскую помощь в случае начала Третьей мировой войны; архивные данные делают эти обвинения уже не такими неправдоподобными.
Прибыв в Сринагар или Нью-Дели, видные уйгурские и казахские беженцы постоянно задавали американским и британским посетителям два вопроса: что случилось с их другом Маккирнаном и когда начнется Третья мировая война? Жолбарыс-хан (на фотографии выше), бывший ордабеги Хамийского ханства и давний противник Шэн Шицая, тоже ждал «обнадеживающих событий», среди которых допускалась новая мировая война. Хусайин Тайцзи, глава нескольких сотен казахских беженцев в Сринагаре, писал бывшему американскому консулу Джону Пакстону, что принимал Маккирнана у себя в Гас-Куле пять месяцев, до сих пор хранит его записки и рекомендательное письмо и хочет узнать, добрался ли тот до «свободного мира».
Тайвань вступает в борьбу за эмиграцию
Но едва выяснялась трагическая судьба одного покровителя, как на его место приходил другой. Им стало националистическое правительство в Тайбэе, которое начало приглашать казахских и уйгурских лидеров беженцев на Тайвань. Делильхан Хаджи, сын казненного коммунистами Жанимхана, получил такое приглашение, но колебался: он опасался, что коммунисты могут добраться и до Формозы. В итоге Делильхан остался в Сринагаре, сохраняя доброжелательные связи с Тайбэем. Для Жолбарыса, которому было уже за шестьдесят, предложение Тайваня выглядело гораздо привлекательнее: он собирался посетить синьцзянских беженцев в Кашмире, а затем отправиться к Чан Кайши и объяснить ему, что оружие в Синьцзяне нужно было передавать не тем, кто сдался коммунистам, а ему — человеку, который продолжал с ними воевать.
Иса Юсуф Алптекин (на фотографии ниже) и Мохаммед Эмин Бугра тоже входили в число тех, кого Тайбэй особенно хотел привлечь. Но они не стремились переезжать на остров. Вместо этого они занимались судьбой беженцев в Кашмире и пытались добиться поддержки у Индии и Турции. Их отличие от Жолбарыса заключалось не только в личных амбициях, но и в разном понимании будущего Синьцзяна. Иса считал возможным независимый Туркестан; Жолбарыс же полагал, что такое государство не выдержит советского давления, а потому единственная надежда — искать защиты Китая, добиваясь при этом максимально широкой автономии. В результате из четырех желанных фигур националистам удалось привлечь на Тайвань только Жолбарыса, хотя Делильхан позднее время от времени появлялся на политических конференциях в Тайбэе.
Губернатор без провинции: ставка Тайбэя на Жолбарыса
Так Жолбарыс стал «губернатором» Синьцзяна от националистического Тайваня. После того как Тайбэю не удалось убедить Ису или Эмина занять этот пост, именно он взял на себя задачу удерживать лояльность синьцзянских беженцев в Южной Азии и на Ближнем Востоке. В течение двух десятилетий он вел националистическое наступление против альтернативных нарративов Исы и Эмина, которые из Турции говорили уже не от имени китайского государства, а от имени Восточного Туркестана.
Но выбор Жолбарыса вызывал недовольство у многих националистов на Тайване. Иса и Эмин были образованными, космополитичными уйгурами, уважаемыми в мусульманском мире и хорошо понимавшими силу пропаганды. Жолбарыс, напротив, был человеком поля боя, провинциальным по складу и до бегства никогда не выезжавшим за пределы Китая. Кроме того, его верность Чан Кайши была настолько очевидной, что его привлечение не выглядело крупной политической победой. Такой человек и так должен был работать на националистов. В 1940-е годы он уже использовал свою преданность центральному правительству, чтобы вернуть влияние в Хами, и открыто отвергал идеи независимости или высокой автономии как опасные и «абсурдные».
Поэтому многие в Тайбэе продолжали считать, что настоящим призом были Иса и Эмин. Их переезд на Тайвань дал бы националистам гораздо больший политический капитал среди беженцев за рубежом. В 1953 году министр иностранных дел Джордж Йе в разговоре с американским послом резко назвал Жолбарыса «нелепым», «неграмотным» и «обузой», подчеркнув, что он неприемлем для Бугры и Алптекина, которых сам Йе считал настоящими лидерами синьцзянского народа. Уже в следующем году Чжу Цзяхуа, глава Academia Sinica, опубликовал переписку с Бугрой, продолжая убеждать его переехать на Тайвань, но показательно не упомянул Жолбарыса, хотя тот к тому времени уже несколько лет считался «губернатором» Синьцзяна.
Проблема националистов заключалась в том, что убедительных представителей Синьцзяна у них почти не осталось. Из пяти бывших губернаторов провинции, живых в 1950 году, Чжан Чжичжун и Бурхан Шахиди перешли к коммунистам, Масуд Сабри ожидал смерти в коммунистической тюрьме, а У Чжунсинь и Шэн Шицай бежали на Тайвань. Оба были ханьцами, что уже само по себе плохо подходило для эпохи деколонизации, когда от политических проектов требовалось выдвигать «коренных» представителей. Но дело было не только в этничности. У Чжунсинь был давним противником Исы и Эмина и считал их карьеристами, прикрывающими сепаратизм разговором о расе. Если задачей было заманить их на Тайвань, У был бесполезен.
Оставался Шэн Шицай. Теоретически «просвещенный» ханьский управленец мог бы защищать китайские притязания на Синьцзян, как это после 1949 года делал для коммунистов Чжан Чжичжун. В начале своего правления Шэн действительно создавал институты, напоминавшие советскую политику поддержки национальных меньшинств. Но после 1937 года он начал чистки против тех самых людей, которым ранее дал политические права. Жолбарыс отсчитывал свое первое изгнание из Синьцзяна именно от попыток Шэна убить его в 1930-е годы. Для Исы и Эмина Шэн тоже был одиозной фигурой. В 1949 году, после убийства членов семьи Шэна в ходе заговора мести, Иса даже поддерживал исполнителей и ходатайствовал о снисхождении к ним. На Тайване Шэн оставался настолько токсичным, что ему не могло быть места ни в публичной, ни в частной политике синьцзянской эмиграции.
Так что старт у тайваньской пограничной платформы был слабым. Националисты получили пожилого уйгурского сановника с сомнительной грамотностью, зато с безусловной лояльностью. У них также была негласная поддержка молодого казахского генерала Делильхана Хаджи в Сринагаре. Но Иса и Эмин имели гораздо более выгодные позиции: они раньше начали работать с беженцами в Кашмире, обладали связями в мусульманском мире и прекрасно владели языком национальной мобилизации. Главный вопрос теперь состоял в том, как Жолбарыс и Делильхан смогут соперничать с людьми, которые выросли внутри националистической этнопопулистской риторики, но больше не были связаны партийной дисциплиной.
Казахские беженцы между Тайванем, Турцией и Пекином
Обосновавшись на Тайване, Жолбарыс получил в свое распоряжение печать с громким, но почти абсурдным для острова названием: «Канцелярия председателя правительства провинции Синьцзян». Формально это была канцелярия губернатора Синьцзяна, но никакой территорией она не управляла. В отличие от тайваньской, фуцзяньской и временно юньнаньской администраций, у нее не было ни земли, ни налоговой базы, ни реальных административных функций. Ее значение было исключительно символическим. К началу 1950-х судьба уйгурских и казахских беженцев уже привлекала внимание западной прессы, и задача Жолбарыса состояла в том, чтобы всякий раз, когда мир смотрел на Синьцзян, националистическое правительство выглядело законным и достойным представителем этой утраченной провинции.
Жолбарыс начал с оценки своих главных соперников — Исы Юсуфа Алптекина и Мохаммеда Эмина Бугры. К 1952 году оба уже покинули Южную Азию и перебрались в Турцию. Их переписка с Жолбарысом лишь внешне сохраняла вежливость. Иса прямо писал, что тринадцать лет службы центральному правительству оказались пустой тратой времени: с такими людьми, как он, не советовались, их предложения не принимали, а ханьское руководство по-прежнему не давало неханьским политикам реальной власти. Поэтому ехать на Тайвань он не видел смысла. «Достаточно того, что там находитесь вы», — фактически говорил он Жолбарысу. Сам же Иса предпочитал оставаться «здесь» — то есть в Стамбуле.
Стамбул стал для Исы и Эмина новой политической базой. За первые годы после бегства из Синьцзяна они проявили себя деятельными изгнанниками: ездили между Индией, Кашмиром и Ближним Востоком, собирали средства среди более ранних синьцзянских беженцев и выстраивали собственную сеть поддержки. Особенно важной оказалась Саудовская Аравия, где уже жило около восьми тысяч выходцев из Синьцзяна. Только в 1951 году Эмин собрал там шесть тысяч долларов и еще две тысячи в Египте, где местная пресса называла его бывшим «губернатором Туркестана». Эти деньги шли на переселение казахских беженцев из Кашмира в Турцию и на антикоммунистическую пропаганду из новых стамбульских офисов.
Для Исы и Эмина переселение беженцев имело в т.ч. и политический смысл. Чтобы говорить от имени Синьцзяна в некоммунистическом мире, им нужна была реальная община, которая придавала бы их заявлениям вес. Турция подходила для этого лучше всего: она оставалась единственной тюркоязычной страной вне коммунистического блока. В итоге Иса и Эмин добились убежища в Турции для 1 734 казахов и нескольких сотен уйгуров. Казахов поселили в сельской Анатолии, уйгуров — в Стамбуле.
К тому времени, когда Жолбарыс наладил работу своей канцелярии на Тайване, этот план был почти завершен. Он все же пытался наверстать упущенное: добился перенаправления части средств Ассоциации помощи беженцам с материка в Кашмир и даже предлагал беженцам переселиться на Тайвань. Британский чиновник в Индии язвительно заметил, что идея отправить казахских кочевников на Формозу выглядит фантастической. Тем не менее с 1951 по 1953 год Жолбарыс сумел направить беженцам в Кашмире 16 тысяч долларов. Двое казахских лидеров, Калибек и Хамза, в ответ начали повторять риторику националистов: говорили о верности Китайской Республике, партии и флагу «синего неба и белого солнца».
Однако их лояльность была не такой надежной, как хотелось Жолбарысу. Калибек и Хамза поддерживали связь не только с Тайванем, но и с американскими и британскими представителями, обращаясь за помощью ко всем, у кого были деньги. В 1952 году бывший американский консул Джон Пакстон отправил им личный чек почти на триста долларов, который они поделили между собой и поблагодарили от имени 340 казахских беженцев. В этой среде идеология легко смешивалась с отчаянной нуждой: обещания верности часто зависели от того, кто в данный момент мог дать средства на выживание.
Тем временем в борьбу за беженцев включился и Пекин. Представители коммунистического правительства обратились к большой группе казахов в Пакистане, устроили для них месяц бесплатных банкетов и начали выплачивать пособия в рублях. Это вызвало раскол: одни вернулись на материк морем, других убедили снова пересечь Гималаи. Иса, встревоженный активностью и Пекина, и Тайбэя, попытался снова привлечь Калибека на свою сторону через турецкий проект переселения. Калибек писал Жолбарысу, что останется гражданином Китайской Республики, но к концу 1953 года предложение Турции оказалось слишком привлекательным для обездоленных беженцев.
В итоге большинство приняло путь, подготовленный Исой и Эмином. Только Калибек и около сотни его последователей остались в Кашмире, пытаясь добиться от националистов новой помощи. Он предупреждал Тайбэй, что если центральное правительство проигнорирует синьцзянских беженцев, это плохо скажется на отношениях с мусульманскими странами: те могут решить, что Китай смотрит свысока на «слабые народы мира». Но известие о переселении 1 734 беженцев в Турцию серьезно подорвало его заявления о верности Тайваню и ослабило позиции Жолбарыса.
На Тайване быстро пришли к выводу, что продолжать финансирование беженцев в Индии и Пакистане слишком дорого. План перевезти Калибека и сотню его последователей на остров оценили в 30 тысяч долларов и сочли несоразмерным возможной пропагандистской выгоде. Вместо этого националистическое правительство решило, что сможет действовать через Ису и Эмина и добиться от переселенных в Турцию беженцев хотя бы символических заявлений о лояльности. Но фактически первый раунд борьбы за синьцзянских беженцев уже выиграли Иса и Эмин. Тайбэй не хотел признавать это прямо, и потому часть националистических чиновников, включая министра иностранных дел Йе, начала обвинять в провале самого Жолбарыса: почти две тысячи казахов, бывших граждан Китайской Республики, ушли в Турцию, а не под политическое крыло Тайваня.
