Devin DeWeese показывает, что в западной части Средней Азии переход от персидского к тюркским литературным языкам был гораздо более поздним и сложным, чем это часто представляют через современные национальные оптики. До XIX века персидский оставался главным языком учености, истории, религиозной биографической литературы и бюрократии в большей части региона. Тюркская литература существовала, но долго занимала второстепенное положение, даже после того как сама Средняя Азия становилась все более тюркоязычной по населению и политической элите.

Показательный пример — эпоха Тимуридов. Хотя именно в это время усиливается тюркский литературный язык, а фигура Алишера Навои позднее станет символом тюркской словесности, культурная верхушка продолжала опираться прежде всего на персидский. Истории династий, жития святых, ученые сочинения и большая часть престижной литературы создавались на персидском. Даже Навои, защищавший выразительные возможности тюркского языка, сам писал и по-персидски, а тюркскую литературу развивал во многом по персидским образцам. Поэтому его можно понимать не только как защитника тюркского слова, но и как человека, который перенес в тюркскую литературу мощный персидский литературный код.

В начале XVI века могло показаться, что ситуация меняется. Шейбаниды поддерживали тюркские исторические сочинения и заказывали переводы важных персидских трудов на чагатайский тюркский. Обычно такая программа переводов означает, что новый язык готовят к роли главного языка культуры и власти. Но в Средней Азии этого перелома тогда не произошло. Уже во второй половине XVI века персидский снова занял почти безраздельное положение, особенно в Мавераннахре — области вокруг Самарканда и Бухары. В XVII–XVIII веках тюркская литературная продукция там почти исчезает, за исключением отдельных стихов и редких сочинений.

Иной была ситуация в Хорезме, где тюркская литература раньше получила более заметное место. Но и там до XIX века речь шла скорее о сравнительном равновесии, а не о полной победе тюркского языка. Настоящий перелом произошел в Хивинском ханстве в XIX веке, когда династия Кунгратов стала активно поддерживать исторические сочинения и переводы на чагатайском. Именно Хорезм дал самый крупный корпус тюркской литературы Средней Азии того времени. Но даже там персидский еще долго сохранялся в юридических и административных документах: вакуфные акты, судебные бумаги и купчие продолжали писать по-персидски вплоть до середины XIX века. Резкий переход хивинских архивных документов на чагатайский после 1857 года выглядит не как естественное угасание старой традиции, а как сознательное бюрократическое решение.

Даже когда тюркский язык выходил на первый план, он оставался глубоко «персинизированным». Хорезмийские исторические сочинения XIX века написаны на чагатайском, но их стиль настолько насыщен персидскими словами, оборотами и целыми синтаксическими блоками, что местами тюркская основа почти растворяется в персидской риторике. Поэтому уже в конце XIX — начале XX века появились попытки переписать эти труды более простым тюркским языком, убрав излишне тяжелые персидские элементы. Только тогда можно говорить о появлении более самостоятельного, менее зависимого от персидской модели тюркского письма.

В других центрах Средней Азии персидский держался еще дольше. В Кокандском ханстве тюркская поэзия заметно развивалась, но историческая и бюрократическая культура оставалась персидской. В Бухаре при Мангытской династии персидский сохранял ведущие позиции вплоть до конца ханства в 1920 году. После включения Самарканда, Бухары и значительной части Мавераннахра в Узбекскую ССР этот вопрос уже стал не только историко-культурным, но и политическим: советская национальная политика начала по-новому распределять языки, территории и наследие между «национальными» республиками.

Особенно важен феномен смешанных текстов XIX века, где персидский и тюркский уже образуют плотную гибридную письменную среду. В таких сочинениях персидская грамматическая рамка могла включать целые тюркские фразы, а тюркская речь — персидские конструкции и книжные обороты. Это показывает, что переход от персидского к тюркскому не был чистой заменой одного языка другим. На практике он выглядел как длительное сосуществование, взаимное проникновение и постепенное перераспределение функций: персидский терял монополию, но еще долго определял стиль, престиж и сам способ письма в тюркской мусульманской культуре Средней Азии.

Devin DeWeese подчеркивает, что для Западной Сибири и Волго-Уральского региона нельзя автоматически переносить среднеазиатскую схему смены персидского языка тюркским. На первый взгляд эти территории были тесно связаны со Средней Азией, поэтому можно было бы ожидать похожего развития: долгого господства персидского, затем постепенного усиления тюркской письменности и перехода к ней в XIX веке. Но на деле картина оказывается сложнее: в каждом регионе этот процесс шел по-своему.

Главная проблема в том, что персидская письменная культура северных мусульманских регионов долго оставалась почти невидимой для исследователей. Внимание обычно уделяли тюркским текстам, потому что их рассматривали как предшественников современных национальных литератур — татарской, башкирской, узбекской, уйгурской и других. Такая оптика особенно усилилась в XX веке, когда советские и постсоветские национальные проекты стремились показать глубокую древность именно тюркского литературного наследия. Из-за этого персидский пласт, даже в самой Средней Азии, часто оказывался отодвинутым на второй план, хотя в реальности он играл огромную роль в ученой, религиозной и книжной культуре.

Особенно показательно, что советские специалисты имели доступ к большим рукописным собраниям, собранным по всей Российской империи и СССР, включая материалы из Поволжья, Урала и Западной Сибири. Формально у них были возможности увидеть и описать персидское наследие этих регионов. Но интерес исследователей чаще был направлен на тюркскую традицию, а персидские сочинения оставались на периферии внимания. 

Исследование показывает, что в Волго-Уральском регионе, несмотря на преобладание тюркоязычного мусульманского населения, персидская книжная культура сохранялась удивительно долго — вплоть до XIX века. Ее следы уходят еще в эпоху Золотой Орды: уже в XIV веке здесь создавались и перерабатывались произведения, связанные с персидскими литературными образцами. Даже знаменитый тюркский сюжет о Хосрове и Ширин в Сарае был основан на персидской модели. Позднее, после политических потрясений и русского завоевания Казани, источники становятся более редкими, но это не означает исчезновения персидской грамотности. К XVIII веку она снова хорошо видна: персидский существовал рядом с тюркским и арабским как язык образования, рукописей, суфийской мысли, медицины, грамматики и религиозной литературы.

Особенно важно, что персидские рукописи переписывали на месте, покупали, привозили из Бухары, Самарканда, иногда из Кабула, Ирана, Кавказа и Индии. Это говорит о реальном спросе: существовала образованная мусульманская среда, для которой владение персидскими книгами было частью культурного статуса и религиозного образования. Медресе в Казани, Уфе, Оренбурге, Стерлитамаке, Омске и Семипалатинске поддерживали эту традицию почти до раннего советского времени. Персидский здесь был не мертвым языком старых книг, а рабочим инструментом учености.

Каталоги рукописей из Санкт-Петербурга и Казани показывают, что персидская книжность была распространена и в деревнях. В XVIII–XIX веках в регионе переписывали персидские комментарии к арабской грамматике, суфийские трактаты, произведения Саади, хадисные и коранические тексты, труды по ханафитскому праву и медицине. Особенно заметна роль суфизма: популярностью пользовались сочинения Ахмада Сирхинди, его последователей, а также Софи Аллаяра, чьи произведения на персидском и тюркском широко ходили в регионе. Это показывает, что персидский сохранялся и как язык высокой литературы, и как язык духовной практики, обучения и местной религиозной авторитетности.

Отдельно выделяется короткое персидское сочинение конца XVIII века о казанских татарах и башкирах, переписанное в Поволжье в первой половине XIX века. В нем рассказывается о походе Тимура, основании Казани, казанских ханах, завоевании Казани русскими в 1552 году и башкирских событиях XVI–XVIII веков, включая восстание 1735–1741 годов.

Картина получается намного сложнее, чем простая история «татарская литература сменила персидскую». В Волго-Уральском регионе тюркская письменность действительно становилась все важнее, но персидский еще долго оставался частью живой мусульманской интеллектуальной среды. Его читали, переписывали, привозили из Средней Азии, использовали для преподавания арабского, для суфийских текстов, права, медицины и религиозного знания. Поэтому местная тюркская культура XIX века выросла не вместо персидской традиции, а во многом внутри нее.

В исследовании Devin DeWeese Западная Сибирь предстает не как очевидная часть персидского культурного мира, а как его дальняя, плохо изученная окраина. На первый взгляд Сибирь трудно связать с персидской литературной традицией, но отдельные находки показывают, что персидская грамотность проникала туда очень рано. Уже надпись 1194 года в Туве, выполненная на арабском и персидском, а также персидская надпись XIV века в Каракоруме о строительстве суфийской обители указывают на движение людей из Средней Азии далеко на север и восток. Это еще не доказывает существования широкой местной персидской культуры, но показывает важный механизм: вместе с торговцами, учеными, суфиями и переселенцами из Центральной Азии в Сибирь приходили ислам, книжность и персидские тексты.

В Западной Сибири персидская традиция прослеживается слабее, чем в Поволжье или Средней Азии. Здесь пока не известно крупных местных произведений на персидском, не видно и программ перевода с персидского на тюркский. 

Главная картина такова: в сибирской мусульманской среде преобладали тюркские и арабские тексты, но персидский не исчезал. Он сохранялся как часть образованности, прежде всего в суфийской литературе и в пособиях по арабской грамматике. В частных коллекциях XVIII–XIX веков встречаются персидские сочинения Ахмада Сирхинди, Софи Аллаяра, суфийские разрешения-иджазы, родословные духовной преемственности, тексты о зикре и учебные материалы. Это значит, что персидский был языком определенного интеллектуального слоя — людей, связанных с медресе, суфийскими сетями и книжной традицией.

Показателен рукописный пример из Тары 1860-х годов: в одном сборнике были персидские и арабские религиозные тексты, причем именно персидские снабжены подстрочным переводом на татарский. Это говорит о смене языковой ситуации. Персидский еще был важен как язык старой ученой традиции, но уже нуждался в объяснении для местного читателя. В другом сочинении 1858–1859 годов о положении мусульман в Сибири основной язык — татарский, но автор свободно вставляет персидские стихи и арабские фрагменты. 

Таким образом, Сибирь не была полноценным центром персидской литературы, как Бухара или даже Казань, но она не была и пустым пространством на карте персидской книжности. Персидский здесь существовал как привнесенный, элитарный и религиозно-ученый ресурс, связанный с центральноазиатскими «бухарцами», суфийскими кругами и мусульманским образованием. Его роль была уже остаточной и специализированной: он помогал поддерживать связь с большим исламским миром, даже когда повседневная и местная письменная культура все больше становилась тюркской.

Исследование подводит к важному выводу: персидская грамотность в мусульманских регионах от Казани до Тобольска сохранялась гораздо дольше и шире, чем можно было бы ожидать, если смотреть только на современную языковую карту. Эти земли находились далеко от Ирана и Средней Азии, но образованные мусульмане Поволжья, Урала и Западной Сибири еще в XIX веке читали персидские книги, искали их, переписывали и хранили в своих собраниях. Персидская рукописная культура здесь оставалась частью религиозного и интеллектуального мира местных мусульман почти до конца XIX века.

При этом речь уже не шла о прежнем господстве персидского языка. К этому времени тюркские письменные языки — прежде всего татарский и другие местные формы тюркской книжности — явно вышли на первый план. Персидский больше не конкурировал с ними как главный язык литературы. Его роль стала более узкой, но устойчивой. Персидский продолжали читать там, где он сохранял особый авторитет: в суфийской литературе, толкованиях Корана, поэзии, а также в учебных текстах, связанных с арабской грамматикой. Судя по рукописным собраниям, персидский нередко помогал изучать арабский или осваивался вместе с ним как часть традиционного мусульманского образования.