Историю казахских ханств слишком часто рассказывают так, будто она почти целиком сводится к отношениям с Россией: просьба Абулхаира о подданстве в 1730 году, постепенное усиление российского контроля, реформы 1820-х годов, восстание Кенесары, а затем распад ханской власти и включение степи в состав империи. Такой сюжет удобен, потому что у него есть ясная ось, понятный финал и богатый архив. Но удобство здесь обманчиво. Если смотреть только с российской стороны, степь превращается в коридор имперского продвижения, а сами казахские ханства — в нечто вроде предыстории колониального управления. Между тем уже сама логика событий XVIII века говорит о другом. После усиления джунгар казахские ханства были вынуждены вести дела не с одной, а сразу с двумя великими державами. В XVIII веке они отправляли миссии и России, и Цинской империи, а отправка миссии Абылаем в 1757 году была особенно важным поворотным моментом в отношениях с Цин. Это значит, что ключевой политический вопрос для степи состоял не только в том, как строить отношения с Оренбургом, Омском или Петербургом, но и в том, как выстраивать восточную линию — с Или, Синьцзяном и Пекином. Если этого не видеть, мы теряем половину самой исторической конструкции.

Более того, восточная линия была не фоном, а частью самой географии казахского мира. Jin Noda прямо напоминает: Средний и Старший жузы соприкасались с Цинской империей на востоке, а влияние Цин на историю казахов нельзя недооценивать. Даже происхождение нынешней восточной границы Казахстана связано с Тарбагатайским договором 1864 года между Российской и Цинской империями, причем до этого цинское понимание границы уходило значительно западнее, в пространство казахской кочевой степи. Иначе говоря, когда мы пишем историю ханств только из Петербурга, мы не просто выбираем один архив вместо другого — мы буквально обрезаем историческую карту. Тогда казахская степь перестает быть центром собственной политической жизни и превращается в окраину чужого государства. 

Одна из самых сильных мыслей автора состоит в том, что перекос начинается не в политике прошлого, но в самой историографии. Автор пишет прямо: корпус исследований, накопленный после эпохи Российской империи, демонстрирует заметный уклон в сторону казахско-российской связи, тогда как казахско-цинская линия так и не стала крупной и самостоятельной темой. Это особенно важно, потому что речь не о случайном пробеле, а о системной привычке смотреть на ханства только с одного края степи. Даже там, где исследователи обращались к восточному направлению, картина часто оставалась неполной. Одни рассматривали казахов прежде всего как часть истории цинского фронтира, не уделяя достаточного внимания русско-цинским отношениям, которые постоянно влияли на положение самих ханств. Другие старались показать включенность Центральной Азии в сферу влияния Цин, но при этом русский фактор снова выпадал из анализа. В результате вместо реального треугольника Россия — Цин — казахские ханства возникали две неполные половины: либо «Россия и казахи», либо «Цин и казахи», а самое важное пространство между ними оставалось слабо описанным.

Но дело не только в тематическом перекосе. Jin Noda жестко критикует и сами рамки, в которых писалась эта история. Российская имперская оптика, позднее во многом унаследованная советской традицией, слишком легко принимала как данность представление о казахском подданстве России. Именно поэтому фраза А. Левшина о том, что положение казахов по отношению и к России, и к Цин было якобы «двусмысленным» оказалась такой живучей: в этой формуле уже скрыто предположение, будто есть один настоящий центр лояльности, а все остальное — политическая неискренность. Автор считает такую оценку несправедливой именно потому, что она строилась на односторонней опоре на русские материалы и на заранее принятом тезисе о российском верховенстве. Китайская рамка оказывается не менее проблемной, когда казахов описывают лишь как объект управления цинским пограничьем и подгоняют под категории, удобные для цинской административной картины мира. В итоге и российская, и советская, и китайская школы по-разному, но похоже лишали ханства собственного центра тяжести. История степи превращалась либо в придаток российской экспансии, либо в раздел истории Синьцзяна, тогда как сама казахская политическая логика оказывалась на втором плане. 

Отсюда вытекает главный вывод, который легко формулируется: историю казахских ханств нельзя писать по одному имперскому архиву, потому что каждый такой архив показывает только свою часть реальности. Автор специально подчеркивает, что одна из задач его работы — не трактовать историю ханств как историю китайской или российской границы, а посмотреть, как меняется картина, если в центр поставить сами казахские ханства. Для этого российские и цинские материалы нужно не просто собирать, а сопоставлять друг с другом. Это важно не только для проверки фактов, но и для восстановления самой структуры центральноевразийской политики. Jin Noda предложил треугольную схему: отношения казахов с Россией, отношения казахов с Цин и то место, которое «казахский вопрос» занимал внутри русско-цинской дипломатии. Именно этот третий угол особенно долго выпадал из поля зрения. Автор даже замечает, что Центральная Азия и Западная Сибирь до Кульджинского договора 1851 года была в значительной степени запущена, хотя речь идет примерно о полутора веках важнейшей истории. 

Не менее важно и то, что российские и цинские документы вообще устроены по-разному. Российские материалы богаты перепиской между центром и местными учреждениями, в том числе в Омске и Западной Сибири, а потому часто дают более плотную фактуру управления, переговоров и местных коллизий. Цинские источники, напротив, в большой степени представляют собой донесения ко двору и материалы, идущие из Синьцзяна к императору; они лучше показывают, как Пекин мыслил статус, титулы, подношения и место казахов в собственной имперской системе, но иногда беднее именно локальными подробностями. Поэтому автор так настаивает на сравнении. И здесь особое значение приобретают тюркские письма и прошения казахских ханов и султанов, сохранившиеся в архивах в татарских, чагатайских и других тюркских версиях. Автор подчеркивает, что будущие исследования должны уделять им приоритетное внимание, потому что это наиболее «нефильтрованные» местные свидетельства. Они важны как редкая возможность увидеть внутреннюю жизнь казахского общества и дипломатический язык самих степных элит, а не только то, как их пересказывали и классифицировали чужие канцелярии. 

Однако самый важный вывод из вводной главы можно сформулировать так: казахские ханства были не «чьей-то окраиной», а самостоятельным политическим миром, который нужно рассматривать изнутри его собственной центральноевразийской логики. Автор напоминает, что это был самый долгоживущий кочевой политический организм Центральной Евразии в постмонгольскую эпоху. У ханств была собственная династическая легитимность, восходившая к Чингизидам, собственная структура жузов, собственные формы власти и собственные решения, которые не сводились к реакции на давление извне. Да, казахи редко оставляли после себя такие письменные комплексы, как оседлые империи, и именно поэтому так велик соблазн позволить за них говорить русским или цинским архивам. Но отсутствие большой официальной хроники не означает отсутствия собственной истории. Наоборот: оно требует особенно осторожно работать с теми обрывками казахского голоса, которые сохранились, и особенно настойчиво выводить степь из положения «объекта» чужой документации.

Поэтому ответ на вопрос, почему историю казахских ханств нельзя писать только с российской точки зрения, на самом деле очень простой. Потому что тогда мы перестанем видеть борьбу, маневр, дипломатию и политический расчет самих казахских элит между двумя империями. Мы начнем считать восток второстепенным, хотя в XVIII и первой половине XIX века он был принципиален. Мы будем повторять старые имперские и позднейшие советские схемы, а не проверять их. Мы будем читать русские документы как окончательную правду, хотя сами источники требуют сравнения с цинскими материалами и с тюркскими письмами казахских султанов. И наконец, мы будем смотреть на ханства как на участок российской или китайской границы, хотя автор вводной главы предлагает сделать обратное — вернуть их в центр собственной истории и увидеть в них одного из ключевых участников центральноевразийского порядка XVIII–XIX веков.