Глобализация предполагает не только рост торговли, обменов и путешествий, которые уменьшают значение государственных границ, но и «изменение природы пространства». Взаимодействия в этом пространстве обычно происходят на «мировом языке», которым часто, но не всегда, является английский. В бывших советских тюркоязычных странах русский играл роль международного языка, особенно в сфере занятости, хотя это стало значительно сложнее после войны в Украине.

В то же время вернулся национализм - а в некоторых странах и шовинизм, то есть крайняя форма патриотизма или национализма, часто характеризующаяся агрессивной внешней политикой, воинственным отношением к другим странам и верой в национальное превосходство. В XIX веке в Европе и других частях Запада создание так называемых национальных государств осуществлялось через введение и усиление национальных систем образования, которые включали акцент на «национальном» языке или, иногда, языках. «Национальный» язык - часто связанный с «национальной» (народной) литературой - является важным условием в становлении национализма и национальных государств. Школы — главное место, где люди изучают национальный язык. Геллнер (1987) описывает это как процесс постоянного «плебисцита», в котором система национального образования возвышает национальный язык и принижает диалекты - а сегодня то же самое относится и к языкам мигрантов. В итоге молодые люди постепенно «забывают» свои языки происхождения:

And the anonymity, the amnesia, are essential; it is important not merely that each citizen learn the standardised, centralised, and literate idiom in his (sic) primary school, but also that he should forget or at least devalue the dialect which is not taught in school. (Gellner, 1987)

«Анонимность и амнезия здесь принципиальны; важно не только то, чтобы каждый гражданин выучил стандартизированный, централизованный и литературный идиом в начальной школе, но и то, чтобы он забыл или, по крайней мере, обесценил диалект, который в школе не преподают.»

Кавычки вокруг слова «национальный» показывают, что само понятие языка как «национального» скрывает много спорных и неочевидных предположений. Но главный замысел был в другом: создать лояльность государству и нации через общий язык и общую картину мира - общую историю, литературу, географию, а также знания о научных открытиях и их авторах.

В XX–XXI веках страны, выходящие из-под колониального контроля и строящие новое государство, сталкиваются с похожей задачей - формировать преданность граждан. Поэтому правительства используют обучение на одном или нескольких «национальных языках» как инструмент «языковой деколонизации» - способ уйти от влияния колонизаторов и укрепить собственную идентичность.

В статье рассматривается группа бывших советских тюркоязычных стран - Азербайджан, Казахстан, Узбекистан и Кыргызстан — где тоже идут процессы языкового и политического переосмысления, но их усложняет близкое соседство и конкурирующие интересы двух крупных держав. В СССР этническая политика создала «национальные» республики, но без реальной опоры на «национальные» языки: вместо этого шла русификация. После распада Союза в 1990-е годы началось восстановление национальных идентичностей, которые ранее были во многом сформированы, а затем размыты советской политикой. Сегодня в регионе заметно усилилось влияние турецкого языка - через политику, бизнес, образование, культуру и медиа. Параллельно развивается националистическая идея «общего тюркского языка». Турецкий язык уже занял прочное место в обществе и стал частью сложной языковой среды региона. Наиболее наглядный пример активного продвижения турецкого языка - использование мягкой силы, особенно в академической сфере. Появление новых обменных программ для молодежи, например Orhun в рамках объединения TURKUNIB (Союза тюркских университетов), который позиционируется как альтернатива Erasmus, заметно изменило баланс языковых влияний в регионе.

Кроме того, современный национализм отличается от процессов XIX века тем, что сегодня на него активно влияют глобализация и рост мировых языков, в частности английского и - в тюркоязычных странах - русского. Поэтому языковая политика здесь держится на трёх ключевых опорах: 1) формирование национальной идентичности, 2) реакция на место русского языка и 3) принятие английского. Первые два пункта связаны с деколонизацией, третий - с глобализацией. Бывшие советские тюркоязычные государства особенно интересны тем, что в них очень быстро растёт использование английского, который воспринимается как двигатель положительных изменений. В результате эти страны движутся к ещё более выраженному многоязычию.

Именно в этом контексте авторы попытались исследовать роль и статус английского языка в Азербайджане, Казахстане, Узбекистане и Кыргызстане. Все эти страны (кроме Кыргызстана) богаты энергоресурсами и открыты для иностранных инвестиций в этой сфере, прежде всего западных, возглавляемых нефтяными компаниями Великобритании и США, и это западное энергетическое влияние поддержало стремительное развитие английского языка. С другой стороны, русский язык исторически играл в этих странах ключевую роль. Взаимодействие этих двух факторов делает изучение присутствия английского языка в этих странах, а также отношения к нему среди населения чрезвычайно увлекательным и значимым на фоне поддержки национальных языков и идентичности.

Статья English in Uzbekistan: language ideologies and teaching practices Дилии Хасановой и Наргизы Вохидовой обращает внимание на значимость узбекского языка для национальной идентичности и подчёркивает, что узбекский стал единственным национальным языком более трёх десятилетий назад как предвестник независимости, тем самым следуя хорошо известному пути обеспечения связи между нацией и языком. Как и в других контекстах, роль английского здесь чётко связана с возможностями трудоустройства и тем самым отражает неолиберальную идеологию, что получило поддержку правительства и президента с 2016 года. За этим последовали изменения в учебных программах, переход от грамматико-переводного подхода к коммуникативному. Авторы подчёркивают, что на деле всё упирается в учителей — их взгляды и установки, ведь именно они воплощают языковую политику в школе. Поэтому статья анализирует их убеждения на основе опросов, интервью и наблюдений. Исследование показывает серьёзные расхождения между официальными целями и тем, как всё работает на практике. Также становится ясно, что без инвестиций в подготовку учителей и без реальной поддержки со стороны государства трудно ожидать, что педагоги будут мотивированы оставаться в профессии надолго.

Продолжая линию предыдущих исследований, в статье Teaching English in Post-Soviet Kazakhstan Эльчин Ибрагимов показывает, как языковая политика Казахстана балансирует между национализмом и интернационализмом. С одной стороны, укрепление казахского языка как основного языка общественной жизни остаётся ключевым элементом построения нации. При этом политика делает особую оговорку для русского языка, которым пользуется значительная часть населения. Бывший президент видел в казахском языке средство объединения 140 этнических и 17 религиозных групп страны. С другой стороны, подчёркивается важность английского, и государство продвигает идею трёхъязычия. Новый президент усилил поддержку изучения английского среди молодёжи, и его использование как языка обучения в школах и университетах растёт. Автор делает вывод, что это приносит ежегодный рост уровня владения английским. Особенно заметно повышается престиж языка в старших классах и вузах, и это может дальше влиять на отношение к изучению других языков.

Рут Бартоломе также рассматривает влияние английского языка в Казахстане, предлагая более глубокий анализ языковой политики и её исторического развития. В исследовании The roles of English in language programmes and public reactions in the Republic of Kazakhstan она использует подход языковых идеологий и дискурсивный анализ, чтобы проследить, как менялось понимание роли английского. Сначала английский воспринимался просто как «иностранный язык». Затем — как язык бизнеса и международного общения. И уже на третьем этапе он стал частью государственной концепции многоязычия, то есть политики казахско-русско-английского трёхъязычия. Автор также рассматривает реакцию общества - в том числе критику слишком раннего введения английского в школы. В целом, по её мнению, развитие языковой политики совпадает с тем, как общество воспринимает английский: политика отражает распространённые идеологии, а они, в свою очередь, формируют подход к обучению. Тем не менее остаётся открытым вопрос о том, как в долгосрочной перспективе английский повлияет на статус казахского и русского. И примечательно, что недавно расширение использования английского как языка обучения остановили, чтобы снова усилить внимание к двум другим языкам.

Алина Камалова предлагает более тонкий взгляд на роль английского, исследуя, как он работает в городской среде. В статье Resemiotising globalisation and elitism: English-written neon signs in Kazakhstani coffee shops and on social media она анализирует лингвистический ландшафт Алматы и показывает, как английский используется для создания ощущения глобальности и элитарности. Опираясь на фото неоновых вывесок и этнографические наблюдения, Камалова подробно разбирает выбор английского вместо казахского или русского, а также переход к латинице вместо кириллицы. Она утверждает, что английский выступает формой социального капитала: он связан с экономическими возможностями, мобильностью и отражает влияние глобализации и неолиберальных идеологий. Такой анализ показывает, как государственная языковая политика проявляется в реальной городской среде - в онлайн- и офлайн-пространстве. По мнению автора, ландшафт языка демонстрирует коммерциализацию и его роль в формировании социально-экономических идентичностей, становясь индикатором более широких социально-политических изменений в стране.

Феномен трёхъязычия - национальный язык, русский и английский - характерен и для Кыргызстана. В статье Language beliefs, attitudes and practices in contemporary Kyrgyzstan with particular reference to English Феруза Шерматова, Максат Тотобаев и Стивен Бахри рассматривают, как это проявляется в образовательной системе страны. Авторы предлагают иной, более осторожный взгляд. Они отмечают опасения, что растущая роль английского может вытеснять киргизский и русский, создавая напряжение между национальными и международными приоритетами. Добавляет сложности и то, что государство активно продвигает использование английского как языка преподавания - что некоторые трактуют как новую форму «реколонизации» после деколонизации. В исследовании применены фокус-группы, где участвовали студенты-англисты. Интересно, что сама методология выявила случаи переключения языков - как у модераторов, так и у участников. Авторы анализируют и отношение к этому языковому смешению. В итоге участники показывают, что воспринимают английский не как угрозу киргизскому языку и культуре, а как полезное расширение их многоязычия.

Исследования по Узбекистану, Казахстану и Кыргызстану демонстрируют разные пути языковой политики после распада СССР, и, как подчёркивает Тамилла Мамедова в статье The shifting dynamics of English in local education curriculum in Azerbaijan: the role of language policy, Азербайджан также прошёл собственную траекторию, особенно заметную в сфере высшего образования: в 1991–2005 годах, на фоне экономического кризиса и десоветизации, приоритетом стало укрепление национального языка; в 2005–2014 годах страна вошла в этап интернационализации, в том числе благодаря присоединению к Болонскому процессу; с 2014 года усилилась международная ориентированность, что создало условия для активного развития преподавания английского. Быстрый рост потребности в английском был связан со стремительным вхождением в европейские структуры, что потребовало от чиновников и специалистов владения языком для международных контактов. Несмотря на отсутствие чётко прописанных политик в этой сфере, интерес студентов к английскому остаётся высоким, а мотивация, как и в других странах региона, определяется карьерными перспективами и интеграцией в глобальную экономику.

Анализ шести статей показывает общие тенденции, характерные для бывших советских тюркоязычных стран — прежде всего Азербайджана, Казахстана и Узбекистана. Эти государства одновременно решают две задачи: строят национальную идентичность и отвечают на вызовы глобализации. Для укрепления нации они продвигают свои государственные языки - узбекский, казахский, азербайджанский - как центральный символ независимости и деколонизации. Параллельно развивается английский язык, который становится инструментом интеграции в мировую экономику и международное образовательное пространство: реформируются учебные программы, расширяется использование английского как языка преподавания. При этом им приходится учитывать и другие языковые влияния. Русский остаётся важным - особенно в Казахстане и Кыргызстане - из-за истории, демографии и региональных связей. Он выполняет международную функцию внутри постсоветского пространства. Английский же всё чаще связывают с престижем, карьерными возможностями и глобальными перспективами, поэтому именно он нередко оказывается в центре образовательных реформ. Дополнительно отмечается нарастающее влияние турецкого языка - через культуру, образование и социальные инициативы, - что добавляет новый слой к языковой динамике региона.

В языковой политике бывших советских тюркоязычных стран английский занимает сложное и подвижное место. Русский по-прежнему важен из-за советского наследия, но его роль после распада СССР всё чаще пересматривается. Английский же воспринимается как язык глобализации, технологий и международной мобильности. Поэтому правительства активно продвигают его в образовательной и экономической сферах, стремясь уменьшить зависимость от России и расширить международные связи. Однако владение английским распределено неравномерно: лучше всего им владеют жители крупных городов, молодёжь и социально более обеспеченные группы, которые имеют доступ к качественному обучению. Английский открывает новые возможности, но одновременно становится новым социальным фильтром, создающим барьеры для тех, у кого меньше ресурсов. В результате он может усиливать разрыв между городом и селом и между разными социально-экономическими слоями. Вместе статьи показывают, насколько многослойную роль играет английский язык в регионе и как он влияет на местные языковые экологии. Эти исследования дают ясное представление о текущем состоянии языковой политики и образования в тюркоязычных странах и создают основу для дальнейшего анализа в условиях быстро меняющихся реалий.

В целом анализ показывает, что языковая ситуация в тюркоязычных постсоветских странах формируется под воздействием сразу нескольких мощных сил — национальной самоидентификации, наследия русского языка и растущего влияния английского как глобального ресурса. Каждая страна ищет собственный баланс между этими векторами, реагируя на политические, экономические и культурные изменения. Несмотря на различия в траекториях, наблюдается единая тенденция: английский становится ключевым инструментом международной интеграции и социального лифта, но одновременно усиливает внутренние различия в доступе к качественному образованию. Представленные исследования подчёркивают, что дальнейшее развитие языковой политики в регионе будет зависеть не только от глобальных процессов, но и от готовности государств инвестировать в образование, поддерживать национальные языки и снижать социальные барьеры. Именно это определит, станет ли многоязычие устойчивым ресурсом развития или источником новых напряжений.

Источник: International Journal of Sociology of Language, Volume 2025, Issue 294, «The globalization of English and the Turkic-speaking countries of the Former Soviet Union: attitudes, policy and implementation», Tamilla Mammadova (ADA University, Baku, Azerbaijan), Michael Byram (Durham University, Durham, UK), Anthony J. Liddicoat (University of Warwick, Coventry, UK), Azad Mammadov (Azerbaijan University of Languages, Baku, Azerbaijan).