Что такое кочевой образ жизни?

Несмотря на разнообразие видов, в основе всех кочевых обществ лежит экстенсивное скотоводство – разведение стадовых животных при постоянном перемещении между пастбищами. Подавляющее большинство кочевников помимо скотоводства занималось и другими видами деятельности: они могли ткать шерсть и выделывать шкуры для собственного обихода, участвовать в караванной торговле, а иногда и выращивать зерно на небольших полях в удобных местах. Однако все эти занятия были лишь вспомогательными. Главным источником средств к существованию для кочевников оставались стада – прежде всего овцы, козы, лошади, верблюды и крупный рогатый скот, в зависимости от региона. Поэтому термин «кочевничество» историки предлагают применять только к тем обществам, где именно кочевое скотоводство выступало основным видом хозяйства и снабжало людей всем необходимым. Если же скотоводство играет второстепенную роль, такое общество правильнее считать полукочевым или полуоседлым. Например, в полукочевых сообществах нередко развито земледелие, иногда не меньше, чем пастушество. Но в целом, по своим социальным и экономическим чертам, полукочевое хозяйство схоже с кочевым – разница лишь в степени мобильности: полностью кочевые группы чаще находятся в пути, тогда как полукочевые более оседлы.

Основные типы кочевания

Кочевой образ жизни приспосабливался к разным природным условиям, поэтому существовало несколько типов ежегодных миграций скотоводов. В прошлом (а местами и до сих пор) были широко распространены такие формы кочевого хозяйства:

Меридиональное кочевание – перемещение с севера на юг и обратно по сезонам. Например, племена Евразийских степей могли перекочёвывать летом в северные степи, а зимой – к южным границам пустынь.

Вертикальное кочевание – перекочёвки с высоты на равнину и обратно. Так жили многие горные кочевники: лето они проводили на высокогорных пастбищах, а зиму – в низинах и долинах, где теплее.

Пустынное кочевание – скотоводы в пустынных регионах кочуют от одного источника воды к другому. Их маршруты определяются наличием оазисов и колодцев.

Стационарное кочевание – особый случай пустынного типа, когда община круглый год держится вокруг одного водоёма. По сути, стада совершают круговые маршруты вокруг постоянного источника воды и за год проходят относительно небольшое расстояние.

Помимо этих форм кочевания, можно упомянуть различие роли скотоводства в хозяйстве соседних народов. В полуоседлых обществах скотоводство приобретает форму пастушества: оно там играет такую же важную роль, как и земледелие, либо находится в подчинении у земледельческих работ. В оседлых же земледельческих цивилизациях скотоводство обычно остается лишь незначительной отраслью хозяйства (например, как подсобное разведение скота при земледелии). Эти сравнения подчёркивают уникальность собственно кочевого уклада, где жизнь людей целиком построена вокруг движения вместе со стадами.

Происхождение кочевого скотоводства

Археологические, исторические и этнографические данные свидетельствуют, что кочевой образ жизни прошёл долгий путь развития и не возник мгновенно. Сейчас установлено, что переход к подвижному скотоводству произошёл ещё в глубокой древности, в эпоху поздней бронзы (примерно в конце II тысячелетия до н.э.). Первые настоящие кочевники появились среди племён горно-степных районов Евразии. Эти племена ещё со времён неолита имели сложное хозяйство, сочетавшее земледелие и скотоводство, но изначально вели более оседлый образ жизни. Причины, по которым часть древних обществ оставила земледелие ради кочевого скотоводства, были очень сложными и разнообразными. Вероятно, сработало сразу несколько факторов: социально-экономические (например, необходимость нового разделения труда между земледельцами и скотоводами), политические причины (возможно, давление соседей или поиски независимости) и даже природно-климатические изменения (засухи, опустынивание или изменения пастбищ), которые могли подтолкнуть людей к поиску новых земель для выпаса скота. Можно сказать, что выделение скотоводческих племён в отдельный хозяйственный тип стало новым этапом общественного развития.

Судя по всему, переход к кочевому скотоводству происходил в нескольких местах одновременно. То есть не было одной «колыбели кочевников»: разные группы людей в Евразии могли прийти к этому образу жизни независимо друг от друга, примерно в начале I тысячелетия до н.э. (1000-е годы до нашей эры). Археологи отмечают, что этот процесс сопровождался большими изменениями в жизни обществ. Земледельцы-скотоводы, ставшие на путь кочевания, претерпели серьезные сдвиги в социальной организации. К сожалению, у нас мало прямых свидетельств о том, как именно были устроены племена горно-степного пояса до кочевого периода. По остаткам поселений можно заключить, что они жили относительно небольшими общинами, вероятно родственными кланами. Существовали какие-то племенные союзы, о чём говорит сходство материальной культуры на обширных территориях, но как работали эти социальные институты — мы не знаем. Ясно одно: возникновение подвижного скотоводства вызвало коренные перемены в социальном устройстве древних обществ, разрушив многие старые порядки.

На раннем этапе своего развития будущие кочевники ещё во многом сохраняли черты первобытнообщинного строя. Раскопки погребений и стоянок показывают лишь зарождающееся неравенство – кое-где заметны различия в достатке, что говорит о начавшейся имущественной дифференциации. Однако в целом эти племена ещё долго оставались относительно эгалитарными, то есть близкими к равенству, и жили по законам родовой общины. Все изменилось, когда они полностью переключились на кочевой образ жизни.

Социальные изменения при переходе к кочевничеству

Развитие мобильного скотоводства привело к настоящей социальной революции среди племён древности. Прежние территориальные и родовые связи были во многом разрушены – жизнь, связанная с постоянными перекочёвками, не вписывалась в старые формы организации общества. Возникла необходимость создать новые формы социальных связей и структур, пригодные для кочевого уклада. Можно сказать, что старые институты наполнились новым содержанием, а взамен некоторых прежних появились и совершенно новые объединения людей. Этот революционный слом прежнего порядка привёл к формированию особой социальной системы, характерной именно для кочевников.

Главное отличие нового устройства заключалось в том, что у кочевников сложилась развитая племенная структура, не похожая на прежние родоплеменные отношения эпохи оседлой жизни. Чем дальше скотоводческие племена уходили от своих оседлых соседей и чем глубже разлагался прежний первобытный общинный строй, тем отчётливее проявлялась новая политическая организация кочевников. Это уже не была примитивная родовая община, но ещё и не классическое государство. Исторические сведения о древних кочевых народах – например, о скифах и гуннах – подтверждают, что у них существовала сложная система племён и союзов племён, сплочённых под властью вождей. Иначе говоря, кочевники создали новую форму общежития: объединения пастухов-воинов, связанных не столько территорией или поселением, сколько общими кочевыми маршрутами, экономическими интересами и военной организацией.

Важно понимать, что социальная организация любого общества складывается из множества разных связей. В случае кочевников значение тех или иных факторов изменялось в разные эпохи, но в целом их общество держалось на экономических связях (совместное пользование стадами и пастбищами, обмен продуктами), политических и военных связях (объединение под властью лидеров, совместные военные походы), культурно-языковых факторах (общий язык, обычаи) и, конечно, на родственных узах. При этом далеко не каждая родственная связь играла большую роль: некоторые мелкие роды могли мало влиять на структуру, а вот более крупные объединения задавали тон. В целом именно новые экономические условия и постоянная боевая готовность кочевников стали фундаментом, на котором возникла их оригинальная социальная система.

Род и племя: новая социальная структура кочевников

После распада первобытных порядков и становления кочевого хозяйства основу общества составили большие семьи скотоводов, которые были экономически самостоятельными. Каждая такая семья владела своим стадом и могла прокормиться без посторонней помощи. Однако ни одна семья не могла выжить в степи совсем в одиночку – этому мешали как экономические причины (например, необходимость вместе защищать стада от набегов, делить водопои), так и военно-политические (угроза нападения заставляла держаться вместе). Поэтому родственные семьи стали объединяться в более крупные группы: кочевые общины, родственные группы (подразделения племени) и собственно племена. Часто такой рост происходил за счёт разделения и разветвления самих семей: пока численность семьи росла, часть родственников могла откочевать и образовать новую общину, которая всё равно считала себя ветвью родового древа.

Каждый уровень социальной организации кочевников – от небольшой стоянки-общины до целого племенного союза – мыслился самими кочевниками как разросшаяся родня, потомки когда-то единого предка. Конечно, на практике внутри больших племенных объединений было множество разных этнических групп, с разным настоящим происхождением. Но кочевники создавали идеологию общего происхождения: считалось, что все члены племени и даже союз нескольких племён связаны между собой узами кровного родства, пусть даже мифического. Для этого искусственно выстраивались генеалогии, которые сводили происхождение разных родов к одному легендарному прародителю. Такой прародитель мог быть реальным человеком прошлого, но чаще им выступал полумифический герой или тотемный предок (например, волк или олениха, как у некоторых народов). Вера в единого предка давала племени ощущение единства и братства. Благодаря этому даже разнородные группы, не имевшие изначально родственных связей, чувствовали себя одной семьёй.

Идея общего предка и родственного единства оказалась очень удобной: она позволяла кочевникам сплачивать большие союзы и преодолевать противоречия между разными родами. Более того, генеалогическая легенда служила оправданием для некоторых социальных новаций. К примеру, в условиях многоплеменных кочевых объединений приходилось нарушать старые родовые запреты на браки. Внутри маленького рода жениться друг на друге запрещали строгие правила (экзогамия), а вот в рамках большого племени люди уже могли вступать в брак друг с другом, считаясь как бы дальними родственниками. Эндогамные нормы (обычай жениться внутри своего племени) даже укрепляли единство племени. Получалось парадоксально: все племя считалось роднёй, но браки внутри него допускались, потому что фактически эта «родня» была во многом символической. Генеалогический миф сглаживал противоречие между реальным и воображаемым родством.

Новая племенная структура оказалась единственно возможной и чрезвычайно полезной формой организации мобильных кочевников. В условиях постоянных переходов и отсутствия закреплённой территории лишь племя – гибкое объединение, связанное узами «родства» и подчинённое вождям – могло обеспечить выживание и порядок. Принципы племенной организации идеально подходили кочевому образу жизни, где вчерашние союзы завтра могли распасться, а на их месте возникали новые объединения, провозглашавшие себя новой «родственной» общностью. Реальные кровные связи имели значение в основном только внутри отдельных семей или, максимум, небольшой общины, ведущей совместное хозяйство. Но даже там порой экономические интересы перевешивали голос крови – например, семьи могли принимать в свой состав чужаков, если это было выгодно хозяйственно, и считаться с ними «родными».

Война и «империи» кочевников

Социальная система кочевников была изначально очень гибкой и могла быстро перестраиваться под влиянием внешних и внутренних обстоятельств. Генеалогические легенды и племенная структура выполняли роль идеологической оболочки для вполне реальных политических и военных отношений. Пока эта оболочка соответствовала интересам людей, она сохранялась. Но история кочевников знает немало случаев, когда старые племенные союзы распадались, а на их месте возникали новые объединения — с другими лидерами, другим составом и, соответственно, своими собственными родословными легендами. Таким образом, если менялся баланс сил или возникал новый союз, кочевники просто «переписывали» происхождение, выводя родословные нового объединения от нового общего предка. Это позволяло быстро включить разные группы в единое племя, не нарушая представления о братстве.

Особенно важно было военное время. Во время войн или массовых миграций социальная организация кочевников становилась ещё более централизованной. Племенная структура приобретала форму военно-кочевого объединения. Проще говоря, племена превращались в войска: мужчины-скотоводы становились воинами, каждое родовое подразделение – отрядом, а вожди — военными предводителями. Все племенные подразделения в таких условиях выступали как части единого войска. Для кочевников, которые с детства умели обращаться с оружием и защищать стадо, война была продолжением их обычной жизни, только в большем масштабе.

История Евразийских степей знает примеры, когда племена кочевников объединялись в огромные военно-политические союзы, фактически империи. Их часто называют «кочевыми империями». Классические примеры — империи гуннов, древних тюрков (Тюркский каганат), а позже монгольская держава Чингисхана. Эти объединения кочевых народов на время приобретали черты государства: у них появлялась централизованная власть, армия под командованием единого хана или кагана, собирались дань и военная добыча со многих покорённых народов. Однако кочевые империи существенно отличались от государств оседлых земледельцев. Прежде всего, они оказались недолговечными и неустойчивыми. Империя кочевников могла стремительно вырасти, но после смерти сильного правителя либо из-за внутренних распрей так же стремительно распадалась на составляющие племена. Дело в том, что у кочевников не было прочной экономической базы для поддержания государства: степь не могла прокормить постоянную бюрократию или большую оседлую армию. Пока шли завоевания и грабёж соседей, империя могла держаться, но в мирное время её скрепляющих сил не хватало. Внутри даже самых грозных кочевых империй продолжала действовать старая общинно-племенная структура. По сути, империя была слоёным пирогом: снаружи видна государственная власть хана, а изнутри люди по-прежнему жили родами и общинами, подчиняясь своим племенным вождям. Неудивительно, что когда большая империя рушилась, кочевники не теряли своей идентичности — они возвращались к привычным племенам, которые переживали даже великие государства степи.

Мирная жизнь и влияние соседей

В периоды относительного мира и стабильности кочевые общества, наоборот, становились более децентрализованными. Когда внешняя опасность уменьшалась и не требовалось собирать всё войско вместе, племенная организация как бы расплывалась. Отдельные семьи и небольшие общины получали больше самостоятельности и могли разбредаться на значительные расстояния друг от друга. В такие эпохи ученые говорят о «общинно-кочевой агрегативной модели» – то есть обществе, состоящем из множества мелких родственно-общинных группировок, которые объединены общими традициями, но не имеют чёткой внутренней иерархии. Надо отметить, что в чистом виде подобная «идиллия» никогда не существовала: даже в мирные времена сохранялись какие-то иерархические связи, да и сами мирные времена редко затягивались надолго. Тем не менее, при ослаблении военной напряжённости кочевые объединения могли существенно «расслабить» свою структуру, позволяя на время простым общинникам жить более автономно.

Кроме внутренних циклов войны и мира, на социальную организацию кочевников влияли и контакты с окружающими государствами. Когда кочевые племена вступали в торговые отношения с оседлыми соседями, принимали от них дань или сами платили дань империям, это, конечно, не проходило бесследно. Усиление политических связей с государствами часто вело к укреплению власти кочевых элит: например, ханы могли получать от оседлых правителей оружие, товары или титулы, что повышало их престиж внутри племени. Однако вплоть до нового времени (до эпохи Высокого Средневековья включительно) кочевники сохраняли свою основу — общинно-родовой строй, пока оставались кочевниками в экономическом плане. Ни влияние соседей, ни принятие чужих религий или товаров не разрушали полностью племенных связей, если люди продолжали пасти скот кочевым образом. Лишь упадок кочевничества привёл к кардинальным изменениям в социальной структуре. Когда по тем или иным причинам (естественным или политическим) экстенсивное скотоводство переставало быть основой жизни, кочевники постепенно переходили к оседлости. С этим переходом появлялась территориальная организация: то есть люди начинали жить в закрепленных селениях, делиться на административные единицы, а не на родоплеменные группы. Особую роль сыграла колонизация степей в новое время: распространение капиталистических отношений и приход промышленных товаров в степь в XIX–XX веках разрушили традиционный уклад. Под влиянием рынка и государственных границ кочевая экономика пришла в упадок, а вместе с ней распалась и старая племенная организация. На смену ей пришли современные формы устройства общества.

Собственность на скот и пастбища

Рассматривая социальные изменения, нельзя не сказать о формировании отношений собственности у кочевых народов. Одно из самых глубоких изменений, вызванных переходом к кочевому скотоводству, – это появление частной собственности на стада животных. В доисторические времена, когда люди ещё сочетали скотоводство с оседлым земледелием, стадо могло считаться общим достоянием рода или общины. С началом же интенсивного кочевого хозяйства ситуация изменилась: каждый большой семейный коллектив стал владеть своими животными обособленно. Можно предположить, что превращение скота в частную собственность произошло уже на раннем этапе развития кочевничества. В любом случае, зрелое кочевое общество невозможно представить без частных стад у каждой семьи. Ведь кочевой образ жизни требует, чтобы каждая семья самостоятельно ухаживала за своими животными и кормила их. Сезонный уход за стадами, поиск пастбищ, доение и переработка продуктов скотоводства – все эти задачи наиболее эффективно выполнялись именно семейным хозяйством, а не коллективом всего племени сразу. При необходимости несколько семей могли объединять свои стада на время – например, вместе гнать отары овец на летние пастбища или сбиваться в общий табор во время войны для безопасности. Могли они и разделять стада по частям – скажем, на период окота весной или в особо суровую зиму, когда совместный выпас затруднителен. Но в любом случае каждая семья оставалась хозяином своего скота.

Появление частной собственности на животных имело серьёзные последствия. Во-первых, сразу возникло имущественное расслоение: одни семьи накапливали большие стада и, соответственно, богатство, тогда как у других скота было меньше. Во-вторых, скот превратился в товар и своеобразные деньги. Излишки скота кочевники могли менять на зерно, металл, ткань и другие нужные вещи. Рост обмена, в свою очередь, стимулировал дальнейшее неравенство: богатые расширяли свои стада, бедные могли лишаться последних животных, продавая их или теряя в набегах. Кроме того, через обмен и миграции у кочевников расширялись контакты с соседями – и близкими, и дальними. Обладая мобильностью и будучи хорошо вооружены, степняки нередко вовлекались и в военные конфликты. В определённые эпохи войны и набеги вообще становились для них главным занятием – вспомним, например, период Монгольской империи, когда покорение новых земель было систематическим промыслом.

При этом важно отметить, что земля у кочевников оставалась в общем владении. В отличие от лошадей, овец или верблюдов, которые имели хозяина, пастбища не могли принадлежать отдельному человеку. Кочевой уклад жизни возможен только при условии свободного, экстенсивного использования обширных земель для выпаса. На всех этапах истории кочевых обществ земля и травы считались даром природы, которым пользуется коллектив. Любая попытка установить частные границы на просторах степи вела бы к упадку кочевого хозяйства: сразу возникал бы дефицит пастбищ, конфликты, и люди вынужденно переходили бы к оседлой жизни, чтобы прокормиться земледелием. Этнографические и исторические свидетельства подтверждают этот принцип. Так, обычное право большинства кочевых народов (у тюркоязычных народов Средней Азии оно называлось адат) строго запрещало превращать пастбища в чью-то собственность. Даже в конце XIX века, когда многие степные регионы уже вошли в состав государств, племенная знать заявляла исследователям, что земля не продаётся и не покупается. Например, казахские бии (старейшины) в своих ходатайствах указывали, что по адату никто не может владеть пастбищем как вещью. При этом тот же адат детально оговаривал права частной собственности на скот, на юрту, домашнее имущество и даже на пашню (если кто-то из кочевников заводил себе поле возле зимовья). Единственное, что признавалось в отношении пастбищ, – это традиционное право пользования. Отдельные пастбищные угодья могли закрепляться за конкретным племенем или родом как «родовая земля», но это не была собственность в полном смысле: просто остальные знали, что сюда кочует такой-то род, и старались не занимать эти стоянки. Разграничение пастбищ происходило либо по обычаю (то есть все помнили и уважали давние договорённости), либо по принципу «кто первым встал – того и место». Последний работал, например, у тех же казахов при выборе кочевий: кто раньше перекочевал на хорошую стоянку, того и право там пасти скот. Только в эпоху упадка кочевой жизни, когда стада сокращались и люди понемногу оседали, начали появляться случаи закрепления зимних пастбищ за отдельными семьями. Зимовки были наиболее ценными (там были колодцы, укрытия от ветров), и в поздний период сильные хозяйства могли держать лучшие зимовья под своим контролем. Но и тогда речь шла скорее о пользовании, а не о смене формы собственности на землю.

Конечно, племенная знать – вожди, батыры, богатые скотоводы – имела больше возможностей пользоваться лучшими пастбищами. Благодаря своему авторитету и силе такие люди нередко фактически контролировали распределение земель. Они первыми занимали привольные речные долины или обширные плоскогорья, могли выталкивать слабых соплеменников на худшие земли. Известно, что некоторые степные аристократы практически монополизировали удобные пастбищные районы для своего рода на долгие годы. Однако принципиально важно, что даже в этих случаях земля использовалась лишь для прокорма собственного скота знати. Вождь не мог объявить: «Это мой личный участок, вход воспрещён», и начать взимать плату за проход или выпас. У него не было формального титула собственности на эту территорию и он не мог продать или подарить пастбище кому-либо. Более того, грубое подавление прав рядовых скотоводов на землю противоречило бы интересам самого же вождя. Почему? Потому что если простых кочевников согнать с пастбищ, они потеряют стада, скотина захиреет или погибнет – в итоге обнищает всё племя. А тогда и власть, и богатство племенной верхушки рассыплются в прах, ведь управлять будет некем и нечем. Таким образом, даже богатые кочевники были вынуждены соблюдать баланс: пользоваться своим преимуществом, но не разрушать общих основ кочевой экономики.

Социальное расслоение и власть в кочевом обществе

Социальная организация кочевников подразумевала заметное неравенство – экономическое и политическое. В любом племени со временем выделялись богатые и бедные семьи, формировалась своя элита (знать) и простой народ. Однако устройство общества кочевников сильно отличалось от классовых структур, характерных для оседлых цивилизаций. Хотя имущественное расслоение было существенным, чётких классов или сословий у кочевников не возникло. Не было у них ни крепостных крестьян, ни наследственной аристократии, которая обладала бы монопольным правом на землю и ресурсы. История кочевых народов, например, не знает примеров крупных крестьянских восстаний против угнетателей – тех самых бунтов, которые часто случались у земледельцев, угнетённых рабовладельцами или феодалами. Это показывает, что эксплуатация в степных обществах имела свои пределы, и социальные низы не превращались в совершенно бесправных подневольных людей.

Вожди племён у кочевников играли ключевую роль, но их власть держалась скорее на авторитете, чем на принуждении. Вождь (хан, бек, батыр – названия различались у народов) одновременно был и военным лидером, и верховным распорядителем в мирных делах, и представителем племени во внешних связях. Обычно вожди происходили из уважаемых родов, часто обладали значительным богатством (большими стадами). Стать вождём можно было двумя путями: либо тебя избирало само племя (точнее, совет старейшин или общее собрание воинов), либо ты наследовал власть от предка. Но даже наследственный хан не считался полноправным, пока его власть не подтверждена советом соплеменников. В мирное время влияние вождя во многом зависело от его личных качеств – щедрости, храбрости, мудрости в решении споров, знания традиций и умения проводить важные обряды. Также важно было умение поддерживать широкую родственную сеть: вождю помогали его братья, сыновья, зятья и прочая родня, занимавшие мелкие должности. Однако у степного лидера не было профессионального аппарата принуждения. Нетрудно представить, что могучему кочевому хану было сложно навязать свою волю, если с ним не согласны остальные воины. Каждый взрослый мужчина в племени носил оружие и умел за себя постоять, поэтому установить жесткую диктатуру было практически невозможно. Всеобщая вооружённость населения служила гарантом от узурпации власти: даже самый влиятельный предводитель оставался «первым среди равных» и рисковал лишиться поддержки, если нарушал обычаи или действовал вопреки коренным интересам своего народа.

Иная ситуация складывалась, когда кочевые вожди попадали под покровительство сильных оседлых империй. Если степное племя оказывалось под властью большого государства (скажем, монгольские нойоны в XVIII–XIX веках находились под контролем маньчжурской династии Цинов), вожди получали внешнюю военную поддержку. Пользуясь армией и административным ресурсом покровителя, некоторые из них начинали злоупотреблять властью. В истории известны случаи, когда, опираясь на иностранных правителей, степная знать превращалась в эксплуататоров собственного народа – собирала принудительную дань, захватывала лучшие земли, фактически вводила у себя элементы крепостничества. Но подобные ситуации возникали лишь под давлением извне и, как правило, были непродолжительными. Стоило ослабнуть контролю завоевателей, и кочевники стремились вернуть себе прежние порядки.

Помимо власти вождей, в кочевых обществах существовали и другие формы социальной эксплуатации, хотя и относительно мягкие. Например, богатые скотоводы нанимали пастухов и конюхов из бедняков, чтобы те помогали присматривать за многочисленными стадами. Труд этих наёмных работников оплачивался либо скотом, либо частью продуктов (мясом, шерстью, молоком). Ещё одним распространённым явлением была практика отдавать животных «в прокорм»: богатый давал бедному семье, скажем, десяток овец на несколько лет, чтобы та их кормила и размножала, а затем делилась приплодом. Бедняк получал молоко и шерсть на жизнь, а богач – приращение стада без лишних хлопот. Такая взаимовыгодная форма, однако, тоже показывала зависимость бедных хозяйств от зажиточных. Тем не менее у степного неравенства была естественная граница. Если бы большинство простых общинников вдруг обнищало, лишилось бы скота и превратилось в нищих батраков, то они не смогли бы выживать в степи. Им пришлось бы уходить в города, наниматься к земледельцам или вообще переселяться в другие края. А мобильное экстенсивное скотоводство не требовало большого количества постоянных работников – в отличие от пашни, где нужны многочисленные земледельцы, пасти стадо может одна семья. Поэтому держать «лишних» людей при стаде смысла нет, и богатеи не были заинтересованы превращать бедняков в полностью зависимых безземельных пролетариев. Если людей становилось слишком много и они не могли найти себе скот, происходил либо исход из степи, либо новый завоевательный поход, либо распад племени. Во всех случаях старые связи рушились. Таким образом, эксплуатация бедных у кочевников не могла выйти за определённые пределы – степное общество само регулирувало уровень неравенства, не допуская тотального обнищания большинства.

Интересно, что у кочевников существовало рабство, но в весьма ограниченной, патриархальной форме. Военные набеги приносили пленников, которых обращали в рабов, однако численность рабов обычно была невелика. Их, как правило, использовали в домашнем хозяйстве – как прислугу в ставке хана или богача, пастухов при табуне, иногда в качестве ремесленников. Работорговля при этом всё же играла заметную роль: лишних пленников могли продать купцам из оседлых стран, получив за них зерно или товары. Также степняки практиковали систему дани, когда покорённые народности должны были отдавать победителям часть своего продукта (скот, меха, изделия) ежегодно. Но что характерно, у самих кочевых племён не возникло собственных аналогов крепостного права или долговой кабалы. Нельзя было, чтобы один номад задолжал другому и превратился навечно в его работника – подобные механизмы не укоренились. Только когда кочевые народы попадали под власть внешних государей, они вынужденно принимали такие ограничения. К примеру, в монгольских степях в XVIII–XIX веках, будучи под властью маньчжурского Китая, появились категории зависимого населения, похожие на крепостных. Но это было следствием чужих законов, а не развития внутреннего строя самих кочевников.

Итак, социальная структура кочевых обществ определялась несколькими основными факторами. Во-первых, относительно низким уровнем развития производительных сил и слабой дифференциацией труда: большинство кочевников делали примерно одно и то же – пасли скот и воевали, поэтому сильного разделения на профессии не было. Во-вторых, сочетанием частной собственности на скот с общинной собственностью на пастбища, что одновременно создавало почву для неравенства и требовало коллективного взаимодействия. В-третьих, наличием значительного социально-имущественного расслоения, но без превращения его в жёсткую классовую систему. Всё это придавало кочевому обществу облик, который исследователи описывают как форму «военной демократии». Речь о том, что в период расцвета кочевничества (и на ранней стадии тоже) его социальный строй сочетал военное руководство с элементами народного самоуправления – воины на сходках могли влиять на решения, прямого аппарата принуждения не было, а основной единицей оставалась община свободных скотоводов. Известный теоретик В. И. Ленин отмечал, что со временем, с упадком больших кочевых «империй», с покорением степняков земледельческими государствами и разложением самих основ экстенсивного скотоводства, военно-демократические черты сменились более патриархальными. Это означало усиление власти старейшин, консервацию отношений, где многое держалось на традиции и семейной иерархии. Тем не менее, наряду с этими доминирующими формами, у кочевников в разное время могли возникать и иные социальные уклады – встречались элементы рабовладельческих, даннических (дань-сюзеренитет) отношений, зачатки феодализма. Обычно такие особенности появлялись в результате контактов с высокоразвитыми оседлыми соседями. Полноценные же феодальные или иные классовые структуры формировались у кочевых народов только тогда, когда они окончательно переходили к оседлости. Оседая, бывшие кочевники постепенно превращались в землевладельцев и крестьян, и тут уже зарождались настоящие классы и государства привычного нам вида.

Источник: “Problems of Social Change Among the Asiatic Nomads” by G. E. Markov