Не кража, а способ вернуть долг: суть исторической барымты

Ключевое различие, которое необходимо понимать: в традиционном кочевом обществе барымта не была синонимом воровства (ұрлық). Кража считалась тайным, постыдным деянием, строго осуждаемым социумом. Барымта же представляла собой санкционированный обычным правом (адатом) силовой, но легитимный способ возмещения ущерба. В условиях отсутствия централизованного аппарата принуждения она служила последним аргументом для восстановления справедливости.

Представим кочевой мир, где скот – главное богатство и мерило статуса. Что делать, если соседний род не отдает долг, нарушил брачный договор (не выплатил қалың мал), совершил тяжкое преступление или нанес оскорбление? Именно барымта становилась механизмом принуждения обидчика к исполнению решения суда биев или восстановлению баланса.

Исторически барымта подчинялась неписаным, но строгим правилам:

Веское основание. Для барымты требовался серьезный повод: неисполнение решения суда биев, кровная месть, поруганная честь рода.

Открытость и демонстративность. В отличие от тайной кражи, барымта совершалась открыто. Угонщик не скрывал своего имени, давая понять, кто и за что забирает скот.

Четкая цель. Главной задачей было не тайное обогащение, а нанесение ответного экономического урона, чтобы заставить противника сесть за стол переговоров. Часто угнанный скот возвращался после улаживания конфликта.

Весомый вклад в изучение обычного права казахов, включая институт барымты, внес академик Салык Зиманов. В своих фундаментальных трудах, таких как «Общественный строй казахов первой половины XIX века» и «Казахский суд биев – уникальная судебная система», он рассматривал барымту как неотъемлемый элемент правовой системы кочевого общества. По С. Зиманову, это была одна из форм санкций, наряду с куном (штраф за убийство) и айыпом (штраф за менее тяжкие проступки). Он подчеркивал, что это не анархия, а именно регулируемый обычаем институт.

Барымта на стыке двух миров: взгляд империи и советской власти

Отношение к барымте кардинально изменилось с приходом в степь Российской империи, а затем и советской власти. Эти системы не признавали альтернативных форм правосудия.

Алексей Левшин, прозванный «Геродотом казахской степи», в своем труде «Описание киргиз-казачьих, или киргиз-кайсацких, орд и степей» (1832 г.) характеризовал барымту как «грабеж» и «самовольную расправу». Для имперской администрации, внедрявшей единое законодательство, любая форма самоуправства была преступлением, подрывающим основы государственной власти. «Устав о сибирских киргизах» 1822 года официально криминализировал барымту, приравняв ее к разбою.

Как отмечает американский историк Вирджиния Мартин, для казахов-кочевников барымта была легитимным правовым обычаем, связанным с понятиями чести и справедливости. Для российской же администрации культурное значение обычая не имело силы. Это был конфликт двух правовых культур.

Советская историография пошла еще дальше, повесив на барымту ярлык «феодально-байского пережитка». Она трактовалась как инструмент эксплуатации и межродовой вражды, который необходимо беспощадно искоренить. Эта идеологическая установка на десятилетия закрепила в массовом сознании исключительно негативное восприятие явления.

Современные казахстанские ученые пытаются дать более взвешенную оценку. Историк Нурбулат Масанов рассматривал кочевую цивилизацию как сложную самодостаточную систему. С этой точки зрения, барымта была не просто «дикостью», а функциональным механизмом, обеспечивающим жизнеспособность общества в специфических природных и социальных условиях.

Трансформация обычая под давлением империи

Столкновение двух правовых систем привело не к исчезновению барымты, а к ее изменениям.

Ослабление традиционных институтов. Введение выборности биев и контроль над ними со стороны колониальной администрации подорвали их авторитет.

Неэффективность имперского правосудия. Российская судебная система была для казахов чуждой, дорогой и зачастую коррумпированной.

В этих условиях, когда ни адат, ни имперский закон не работали в полной мере, барымта стала терять свои правовые рамки. Она все чаще практиковалась как обычное скотокрадство для наживы, теряя первоначальную санкцию, но сохраняя в народной памяти героический ореол возмездия за несправедливость.

Это подводит нас к главному вопросу: как барымта влияет на нас сегодня? Ее наследие двойственно.

С одной стороны, это ключ к пониманию ценностей кочевого мира. Понятия чести (намыс), мужества (ерлік), справедливости и ответственности за свой род (ру) были тесно вплетены в этот институт. Изучение барымты в историческом контексте – важная часть национального самосознания, напоминание о собственных, действенных правовых механизмах прошлого.

С другой стороны, существует реальная опасность романтизации и неверной трактовки. Когда современное скотокрадство (тяжкое преступление по УК РК) пытаются оправдать словом «барымта», происходит опасная подмена понятий. Ночной вор, тайно уводящий скот у фермера, не имеет ничего общего с барымтачом, который открыто бросал вызов обидчику.

Логика барымты – решение проблем силой и приоритет родовой солидарности над общегосударственным законом – вступает в прямое противоречие с принципами современного правового государства.

Интересно, что сам термин получил новую жизнь. «Экономической барымтой» или «бизнес-барымтой» иронично называют рейдерские захваты. В научной среде можно услышать выражение «книжная барымта», под которым понимают заполучение редких книг или рукописей. Это показывает, что этот концепт все еще жив в культурном коде.

Задача современного общества – не отвергать свое прошлое, но и не пытаться слепо его копировать. Барымта, как зеркало, отражает сложный путь трансформации казахского общества: от права обычая к верховенству закона. Признание ее исторической роли важно для полноты национальной истории. Однако не менее важно осознавать, что ее время безвозвратно ушло. Построение сильного и справедливого Казахстана возможно только на основе единого для всех закона, где правосудие вершит не удалой всадник, а беспристрастный суд.