Семья как базис политической теории

Разговор о семье в Центральной Азии неизбежно выводит нас на ключевые идеи XX века - от взглядов Энгельса и Маркса до ленинской схемы общественного развития. Энгельс, опираясь на Моргана, строил глобальную историю человечества, где семья служила основой для объяснения перехода от «дикости» к «цивилизации». Позднее Ленин превратил эти рассуждения в жесткую доктрину, а споры о так называемом азиатском способе производства - идее о том, что власть и собственность в Азии не разделялись - много лет влияли на то, как ученые трактовали историю региона. Хотя Маркс сам эту концепцию не развил, в первые десятилетия СССР она стала чрезвычайно популярной и затем время от времени возвращалась в общественные дискуссии.

Подобные теории были далеко не отвлеченными: в сталинскую эпоху эволюционная модель общества превратилась в догму, которая определяла и трактовку истории, и иерархию народов. Кочевой и оседлый образ жизни стали восприниматься как «ступени развития», а не как разные формы хозяйствования.

На этом фоне работа, которую представляет автор, позиционируется как попытка зафиксировать, как именно тема семьи изучалась и изучается сегодня. Исследователь подчеркивает, что границы между научным знанием, политикой и массовой культурой здесь размыты. В Центральной Азии ученые нередко сами участвовали в создании официальных ритуалов, а государство могло проверять научные тексты до публикации, превращая их в отражение политической конъюнктуры. Именно поэтому автор объясняет, почему в работе представлены разные жанры текстов и биографии исследователей: они помогают понять, откуда растут идеи и какие обстоятельства формируют научное знание. В итоге семья в Центральной Азии становится не только исследовательской темой, но и важным элементом социальной и политической жизни региона.

Conducting research on family

В Центральной Азии исследования семьи и родства тесно переплетены с политикой и повседневной жизнью. Научные идеи здесь преподносят школьникам как руководство к жизни. В Таджикистане это видно особенно отчетливо: учебник «Культура семьи» для девятиклассников строится на эволюционных концепциях Моргана и Энгельса, проводит учеников через марксистско-ленинское понимание общества и объясняет, как мужчина и женщина должны себя вести. С 2015 года абитуриенты даже сдают экзамен по правилам брака - от минимального возраста до поведения в семье.

Автор показывает, что такая учебная схема отражает политический взгляд на историю. В учебнике утверждается, что таджики «достигли прогресса» еще во времена зороастризма, но были отброшены назад арабским завоеванием. Современность же подается как эпоха, где все держится на равных юридических правах в семье. Школьников фактически приучают воспринимать историю через призму эволюционистской модели и политической идеологии.

Этнографы и раньше участвовали в формировании таких представлений. «Год семьи» в Таджикистане лишь закрепил эту логику: исследования семьи рассматриваются государством как инструмент воздействия на общество, а не как чисто научные изыскания. Автор подчеркивает разницу между центральноазиатской и европейской академическими традициями: в Европе наука стремится к независимости, а в странах региона часто встроена в политические процессы. Поэтому тексты таджикских авторов несут на себе следы времени, государственной политики и личного опыта.

Автор подчеркивает, что изучение семьи неизбежно становится исследованием памяти, политического давления и человеческой уязвимости. Семья - первое, что страдает во время конфликтов: она распадается, вынуждена бежать, теряет членов, но может вновь собираться и хранить память о насилии дольше, чем живут политические режимы.

Патриархат в исследовании семьи 

Автор показывает, как советские и западные исследовательские традиции сформировали упрощенные представления о семье и родстве в Центральной Азии - часто сводя сложные социальные системы к штампам о «патриархальности», «традиционности» или «клановости». По мнению автора, эти схемы нередко были поверхностными, идеологизированными и не отражали реальной многослойности жизни людей.

Исследователи, начиная с Энгельса и Маркса, фактически не разделяли семью и родство, что в дальнейшем стало основой для интерпретаций мусульманских обществ как структур, где все держится на семейной лояльности. В советской среде это соединялось с представлением о «патриархальном» укладе, которое затем стали применять и для объяснения политики - особенно в Таджикистане. Автор приводит примеры этнографов, которые описывали таджикское общество как архаичное и задержавшееся в развитии из-за религии и «патриархальных структур». Он отмечает, что такие подходы сближали изучение культуры с политической идеологией и часто служили не анализу реальности, а оправданию политических тезисов.

При этом сама жизнь опровергает схему о монолитном «патриархальном обществе». Автор напоминает, что в советской и постсоветской этнографии практически не учитывались женские формы социальности. На примере таджиков он показывает, что за внешним строем скрывается гибкая система, где женщины сохраняют крепкие связи со своей родней и играют огромную роль в семейной экономике и воспитании. Муж и его родственники не становятся для женщины заменой прежнего круга: именно родные братья и отец помогают ей после замужества, обеспечивают уход, доставляют еду, сопровождают к врачам и поддерживают в случае развода. Внутри семейных дворов девочек специально обучают управлять собственной жизнью, контролировать эмоции, заботиться о будущих братьях-кормильцах и сохранять связи, которые создадут им безопасность.

Автор подчеркивает, что эта система вовсе не сводится к простому патриархату. Многие элементы наследуются по женской линии. Женщины, несмотря на внешнее подчиненное положение, обладают значимой властью, что видно хотя бы в популярных маскарабозских комедиях, где именно мать или свекровь является центром семейных отношений.

Контраст с западными представлениями еще сильнее становится на фоне возрождения интереса к родовым структурам у казахов и кыргызов, где изучение родословных превратилось в смешанный жанр между наукой и массовой культурой. В то время как таджиков чаще описывали через понятие «патриархата», исследователи этих обществ могли увидеть более сложные схемы родства и социальной организации.

Автор также отмечает, что сегодня в Центральной Азии происходят серьезные изменения: миграция и рост религиозности способствуют распаду больших семей и укреплению «нуклеарной» модели, основанной на строгом патриархальном устройстве. Эта новая форма семьи обрывает связь женщин с их опорной родней: братья теряют роль защитников, а женщины оказываются полностью зависимыми от мужа.

Социальная и географическая мобильность групп

Новые исследовательские методы позволяют по-новому взглянуть на историю родственных групп Центральной Азии и их перемещения. Один из примеров - работа Майкла Броуза, который с помощью сетевого анализа проследил судьбу кипчаков, переселившихся в XIII веке на восток, в земли под властью Чингисидов. Несмотря на то, что монгольские правители не только приняли их, но и активно продвигали в администрации, кипчаки сумели сохранить свою групповую идентичность. Исследователь выявил конкретные стратегии, позволяющие им укреплять влияние: браки с элитами, включение в политический аппарат и использование благосклонности чингизидов.

Сетевой анализ позволяет отслеживать исторические связи внутри семей на протяжении веков, не навешивая ярлыков вроде «клан» или «племя». Такой подход помогает понять не внутреннее устройство группы, а ее социальную и географическую мобильность - как семьи перемещались, встраивались в чужие общества и занимали новые позиции. Особенно важно, что эта методика выявляет аспекты, которые классические источники почти не фиксируют, например роль женщин в сохранении групповой идентичности.

Другой современный инструмент - геоинформационные системы, которые позволяют сопоставлять исторические события с природными и социальными данными. На примере Ферганской долины исследователь Акира Уэда показывает, что такая методика помогает увидеть влияние войн, миграций и природных катастроф на население. ГИС не заменяет традиционную историческую науку, но открывает новые ракурсы для понимания процессов, происходивших в регионе много веков назад.

Ходжа как религиозные элиты Центральной Азии

Автор рассматривает историю центральноазиатских родовых элит - прежде всего ходжей, тура и сайидов - и показывает, что эти группы столетиями сохраняли особый статус, несмотря на миграции, политические потрясения и советские репрессии. Их влияние основано не только на происхождении, но и на устойчивых системах зависимости, ритуальных обязанностях и особой роли в религиозной жизни.

В Казахстане ходжа входили в структуру родов наряду с тремя жузами, но занимали положение как духовные посредники. Их уважали, приглашали селиться среди иных групп, а в до­советских конфликтах они пользовались неприкосновенностью. Такая же система действовала и в оседлых регионах - например, в Ходженте, где тура стояли на вершине социальной иерархии. Их зависимые группы - мюриды - снабжали их продуктами, приносили дары и обращались к ним как к священной линии, обеспечивающей благополучие. Взамен тура демонстрировали щедрость, воспитанность и религиозную обязанность опекать своих последователей.

Советская власть пыталась разрушить эти отношения, навязывая новые религиозные институты и преследуя тура как «архаичный пережиток». Многие семьи скрывали свое происхождение, меняли фамилии, прятали родословные. Но некоторые мюриды все равно оставались верны прежним духовным наставникам. После независимости часть семей, наоборот, стремилась примкнуть к старинным элитам - кто-то придумывал собственную родословную от ходжа, кто-то пытался породниться с аристократическими линиями. В ответ тура начали активнее охранять границы своей группы, особенно тщательно следя за браками своих дочерей.

«Мобильные семьи»

В XX веке сильные национальные государства попытались подчинить себе население и территорию, объявив миграцию исключением, хотя исторически именно подвижность была нормой. Государства стремились укрепить контроль через семью - компактную и управляемую социальную единицу, удобную для регулирования рождаемости и воспитания. В Таджикистане это особенно заметно: закон 2011 года о родительской ответственности фактически переложил воспитание детей с общины на родителей, а запрет браков между кузенами в 2016 году стал продолжением политики создания «правильной» нуклеарной семьи.

При этом миграция всегда остается глубоко семейным процессом. Люди уезжают не только ради заработка, но и ради поддержки своих близких, а сами мигранты живут в системе взаимных обязательств, распространяющейся между разными странами. Женщины играют в этой транснациональной семейной системе более важную роль, чем принято думать: они поддерживают контакты между родственниками, обеспечивают связь мигрантов с домом, выступают самостоятельными участниками миграции и формируют «мобильную семью».

Автор отмечает, что миграция дает молодым мужчинам чувство свободы и возможность взросления, но одновременно несет риски для общества: те же государства, куда едут работать, часто унижают мигрантов и накладывают жесткие ограничения. 

Социология пыталась описывать эти процессы новыми терминами, но автор считает, что важнее сравнение реальных жизненных стратегий. Транснациональные связи создают распределенные «семейные пространства», где обязанности распределяются между родственниками в разных странах. Однако семья как центральная единица миграции долгое время оставалась на периферии исследований: европейские государства видели в ней угрозу своим моделям интеграции, а многообразие семейных форм мешало формировать четкие категории.

В итоге автор подводит читателя к мысли: миграция не создает «новую семью», но радикально меняет то, как семьи живут, договариваются, ухаживают друг за другом и распределяют обязанности. Семья в миграции не разрушается, а переосмысляется.

Массовая миграция в Центральной Азии

Массовая миграция стала главным фактором, который меняет жизнь Центральной Азии. Особенно показателен Афганистан - он остается крупнейшим источником беженцев в мире. Афганцы построили глобальные семейные сети, позволяющие распределять детей, брачных партнеров и ресурсы по разным странам. Такие «глобальные семьи» вкладывают значительные силы и деньги в поддержание отношений на расстоянии и постоянно адаптируются к политическим переменам.

Массовая миграция затронула все страны региона: миллионы людей ежегодно уезжают на заработки. В некоторых странах доля граждан, живущих за рубежом, достигает 10-20%. Слабое регулирование делает мигрантов уязвимыми - их нередко эксплуатируют, а переводы на родину становятся критически важными для национальных экономик.

Автор подчеркивает, что миграция меняет и семейную жизнь. Деньги, дети, новости и обязательства циркулируют между Россией и Кыргызстаном, Таджикистаном или Узбекистаном. Семьи выбирают, какие связи поддерживать. Дружба и родство превращаются в инструменты выживания среди разных культур. Люди выбирают, какую информацию передавать домой, выстраивая стратегию общения так, чтобы не потерять связь и не осложнять жизнь близких.

Если признать, что мобильность - нормальное состояние человечества, то и родство нужно понимать шире. У кочевников оно определяло не только браки и хозяйство, но и доступ к ресурсам и политическую организацию. Сегодня миграция похожим образом перестраивает социальные связи. Многие семьи теряют прежние права на родине, пересматривают обязанности между поколениями, а сама земля перестает быть основой статуса. За рубежом прежние классовые различия стираются. На первый план выходят новые факторы, прежде всего религиозность, воспринимаемая как путь взросления и способ повысить свой статус.

В результате миграция меняет саму природу родства в Центральной Азии и формирует новые модели социальной организации, в которых мобильность становится нормой, а семья учится жить в разорванном, но взаимосвязанном пространстве.

Семья в период войны

В условиях войны семья становится последней линией защиты - и именно женщины чаще всего удерживают ее от распада. Они спасают детей, добывают еду, переносят их в безопасные места, тогда как мужские фигуры власти рушатся вместе с государственными институтами. Однако такие семьи обычно представляют как «жертв» или «аномалию», будто полноценной считается только семья с мужчиной-главой. Автор подчеркивает, что эта оптика несправедлива: женские стратегии выживания - один из самых недооцененных феноменов военного времени.

Война меняет ритуалы жизни: свадьбы происходят, дети рождаются, люди умирают, но все это сопровождается чувством потери, отсутствием устойчивости и постоянным страхом. В Центральной Азии память о таких потрясениях глубока: коллективизация и репрессии 1930-х, голод и сиротство - все это оставило семьи без опоры, разбросало родных по миру, лишило детей будущего.

Свадьбы в меняющемся мире

Брак в Центральной Азии - один из важнейших индикаторов общественной жизни. Через свадебные ритуалы можно увидеть, как меняются ценности, экономические отношения, модели семьи и даже политические приоритеты. Именно поэтому свадьба стала объектом пристального внимания еще у джадидов в Бухаре: они требовали сократить чрезмерные расходы, из-за которых мужчины откладывали женитьбу, а пары часто формировались с большим возрастным разрывом.

Позже тему брака подхватил Советский Союз, стремившийся реформировать общество через регулирование возраста вступления в брак и контроль над ритуалами. После распада СССР брак снова стал ключевым элементом дискуссий о культуре и национальной идентичности. Автор напоминает: свадебные ритуалы живут благодаря своей гибкости - они одновременно сохраняют традицию и впитывают новые политические, экономические и культурные смыслы.

Исследования показывают, что в Центральной Азии свадьба остается порогом в «настоящую» жизнь: ожидается, что дети появятся только после официального брака. Это резко отличает регион от Европы, где брак, совместное проживание и рождение детей давно перестали быть жестко связанными. В Центральной Азии даже в самые глубокие советские годы свадьба не потеряла своего значения.

Сегодня государства продолжают активно вмешиваться в эту сферу - вводят законы, регулируют возраст молодых, проводят массовые свадьбы, призывают избегать браков с иностранцами. Все это превращает брак в политический инструмент, символ национальной культуры и объект государственной политики. 

Школа невест и материнство

Тем не менее, брак и женские роли в Центральной Азии претерпевают глубокие изменения, которые не укладываются ни в советские схемы, ни в западные феминистские подходы. Исследования показывают, что в Узбекистане и Таджикистане на первый план выходит не романтическое представление о браке, а система сложных стратегий, в которой молодые женщины сознательно используют подчинение, чтобы быстрее получить власть в семье - главную женскую позицию свекрови. В Узбекистане это привело даже к появлению «школ невест», где девушек обучают не супружеским отношениям, а тому, как соответствовать ожиданиям свекрови и будущей семьи мужа.

В Таджикистане процесс индивидуализации менее заметен: социальное давление заставляет девушек рано вступать в брак, а государственная политика делает ставку на воспитание покорных матерей и невесток вместо образованных женщин. Автор подчеркивает, что многие изменения связаны с войнами и конфликтами: в кризисных ситуациях семьи иногда выдают дочерей замуж в очень юном возрасте, надеясь таким образом защитить их от насилия.

Материнство остается главным ориентиром женской жизни. Свадьба превратилась в кульминационный момент, «день королевы», который затмевает тяжелую повседневность замужества. Однако роль женщины в доме гораздо сильнее, чем позволяет представить публичный «патриархальный» образ: именно свекровь часто контролирует семейную жизнь. Парадокс в том, что за видимым патриархатом скрыта мощная доминирующая фигура женщины - но эта внутренняя власть не защищает от реальных угроз: миграция, экономический кризис и упадок социальной поддержки увеличили число разводов, домашнего насилия и вынужденных полигамных союзов.

Автор подробно показывает, как с советских времен власть формировала культ материнства: от сталинских наград за многодетность до сегодняшних сценических «образцов» таджикской женщины, навязываемых политиками. Эта пропагандистская женственность не соответствует реальности: женщины сталкиваются с бедностью, низкими зарплатами, одиночеством, моральным давлением. Рост суицидов среди девушек и матерей - трагическое следствие этих противоречий.

Отдельное внимание уделяется забытым пластам женских знаний - лечению травами, уходу за детьми и домашней медицине. Это знание, веками передававшееся от старших женщин к младшим, было маргинализовано советской системой и вытеснено глобальным фармацевтическим рынком. Тем не менее именно мать остается центральной фигурой домашнего здравоохранения, на которой держится здоровье семьи в условиях коррупции и низкого качества медицинских услуг.

Политика семьи

Приход советской власти в Центральную Азию не привел к единому отклику - население реагировало по-разному, и мотивы этих реакций лежали не в «классах» или «группах», а в личных и семейных обстоятельствах. Одни видели в большевиках шанс вырваться из давления традиций, особенно семейных - например, связанных с браком. Другие, напротив, чувствовали угрозу своему авторитету внутри семьи. Поэтому первые десятилетия советской власти давали людям крайне разные жизненные сценарии, что невозможно свести к общим тенденциям: лишь конкретные истории позволяют понять, как многообразно люди переживали изменения.

Особое значение имела индустриализация. Как описывает Артем Калиновский, гигантские стройки вроде Нурекской ГЭС становились социальными экспериментами, где мужчины и женщины учились жить как «советская семья» - оба работающие, оба поддерживающие друг друга. Такие места давали пространство для выхода из родственных обязательств и формировали новые представления о браке, быте и равноправии.

Советская политика жилья стала еще одним мощным фактором трансформации семьи. По всей стране строили одинаковые квартиры - от «хрущевок» до больших многокомнатных квартир для тех, кто имел больше детей. В идеале молодая пара начинала с одной комнаты и по мере роста семьи получала новую жилплощадь. На деле расширение приходилось ждать годами, и многие семьи вселялись в малогабаритки уже с детьми. Это приводило к тому, что люди сознательно ограничивали количество детей, но в то же время получали доступ к современным удобствам: отоплению, воде, отдельной кухне.

Жилье стало фактором женской экономической независимости: женщины чаще работали на низкоквалифицированных должностях и раньше попадали в списки на квартиры, поэтому нередко именно они становились обладательницами жилья раньше мужей. Хотя внутреннее устройство квартиры все равно сохраняло элементы этнической культуры семьи, советская «квартирная мода» постепенно становилась общей для всех.

Семья в постсоветском переходе

Советская модернизация глубоко изменила семейную жизнь в Центральной Азии, навязав понятие семьи как ячейки общества - компактной, управляемой, «правильной». Термин «семья» стал маркером современности и до сих пор используется даже в речах на таджикском языке, когда хотят подчеркнуть западно-советскую модель нуклеарной семьи. В Афганистане эта концепция не успела пустить глубокие корни, но в постсоветских государствах почти без изменений была унаследована и семейная политика. Однако реальность после независимости вышла из-под контроля государства. В Таджикистане формально действует семейное законодательство, но на практике закон уступает место переплетению коррупции, неформальных договоренностей и местных традиций. Исследования показывают: люди воспринимают закон не как норму, регулирующую жизнь, а как инструмент для манипуляций и заработка. В сфере брака возник настоящий правовой плюрализм - государственные законы, религиозные нормы и обычай переплетены настолько, что порядок не виден никому.

Особенно ярко это проявляется в теме ранних браков. Несмотря на увеличение официального брачного возраста, девочек все чаще выдают замуж в 15-16 лет. Государственная политика «здоровой семьи» требует медицинских справок, проверки здоровья будущих супругов и стремится создать «генетически благополучную» нацию, но эти законы слабо работают. На деле такая система становится инструментом контроля над девушками, но не защищает ни детей, ни матерей, оказавшихся зависимыми от свекрови и родни мужа - особенно если муж уехал на заработки.

Автор замечает, что параллельно формируется новая модель семьи - в среде религиозных групп вроде Хизбут-Тахрир. Эти семьи сознательно разрывают связи с расширенной родней и строят жизнь на основе взаимной ответственности супругов, акцента на эмоциональной связи и «правильном» исламском укладе. Парадоксально, но такая модель почти совпадает с советско-секулярной идеей нуклеарной семьи: в обоих случаях - отказ от больших родственных сетей в пользу самостоятельного домохозяйства.

Генетические родственные связи

Автор обращается к тому, как современная генетика меняет наше понимание истории населения и родства. Исходная предпосылка проста: движение людей - норма, а не отклонение. ДНК-анализ древних останков (aDNA) показывает, что народы формировались через бесконечные циклы миграций, смешения и расселения. Этничность в привычном современном смысле - лишь временный конструкт, а не нечто древнее и неизменное.

Генетики и лингвисты часто работают вместе: языковые группы используются как условная рамка для анализа миграций, поскольку предполагается, что язык связан с определенным «социальным стилем» - образом жизни, питанием, производственными практиками. За десятилетия создана большая база данных по языкам и ДНК, и именно она стала одним из оснований для новой глобальной истории человечества, где народы предстают как сети, перемещавшиеся на огромные расстояния.

Автор подчеркивает, что такие представления не чужды и марксистской традиции. Маркс, Энгельс и особенно Ленин считали, что нации - это результат развития этнолингвистических групп. Но советский этнограф Юлиан Бромлей радикализировал этот подход, превратив этнос в «генетический факт» и утверждая, что у каждого народа есть биологический барьер, нарушение которого приводит к его исчезновению. Тем самым он фактически подрывал саму идею многонационального советского проекта.

Советская теория эволюции общества допускала социальную гибкость, но национальный нарратив в СССР никуда не исчез - наоборот, усилился в 1980-е и перешел в независимые государства 1990-х. Автор показывает, что упрощенное сведение культуры и этничности к «генетике» плохо отражает реальную картину, которую показывает современный aDNA-анализ. Сегодня очевидно: история народов куда сложнее, чем представления марксистской теории и позднесоветской этнографии, и не поддается редукции к биологии.

Генетика в руках политиков

Автор подводит читателя к одной из самых чувствительных тем современной науки - использованию генетики в политических целях. Новейшие методы aDNA-исследований позволяют увидеть историю человечества не как набор изолированных «рас» или «этносов», а как огромное переплетение миграций, смешений и культурных контактов. В Европе эти технологии получили мощную поддержку: они помогают уйти от старого евроцентризма и показать, что человечество всегда было взаимосвязано. Но автор предупреждает: генетика никогда не бывает защищена от злоупотреблений. В научных статьях нередко создается иллюзия, будто социальные связи буквально выводятся из гаплотипов, хотя общество формируется культурой, историей и выбором людей, а не «генетическими линиями». Даже когда генетика доказывает разнообразие и смешанность древних обществ интерпретировать данные можно по-разному: либо для разрушения расистских мифов, либо, наоборот, для их подпитки.

Особенно хрупкой ситуация остается в Центральной Азии, где национальные государства после распада СССР активно перестраивают историю под свои идеологические цели. И здесь генетика стала удобным инструментом. Автор приводит пример Таджикистана, где депутат Саодат Амиршоева публично заявила, что браки таджичек с китайцами «угрожают генофонду» и противоречат исламу, и пообещала добиваться ограничений, несмотря на гарантии Конституции. Именно под лозунгом защиты «чистоты нации» она также продвигала запрет на браки между кузенами - хотя такие браки веками были частью местной практики.

Автор подчеркивает: подобное обращение к «генетическому аргументу» - тревожный сигнал. История уже показывала, как этнографию, медицину, историю и даже семейную политику тоталитарные режимы превращали в инструменты контроля и дискриминации. Поэтому исследователи должны обращаться к данным о Центральной Азии осторожно и критически, помня, что регион всегда был пространством смешения культур, народов и образов жизни - и что именно эта многослойность, а не «чистота» или «генетические барьеры», составляет его подлинную историю.

Вывод

Автор завершает обсуждение, показывая, как в XX и начале XXI века семья в Центральной Азии стала полем глубокой социальной трансформации. И демократии, и социалистизм стремились подчинить ее своим моделям модернизации: государство постепенно забирало у семьи традиционные функции заботы о детях и пожилых, тем самым меняя саму логику родственных связей. В итоге век стал временем триумфа нуклеарной семьи - небольшой, управляемой, удобной для государства. Но параллельно распространилась и другая логика: использование семьи как инструмента власти.

Автор подчеркивает: то, что часто называют «традиционными клановыми практиками», на деле является новой разновидностью капиталистического присвоения ресурсов. Это не возрождение древних племенных структур, а адаптация элитных стратегий распределения власти под условия постсоветского капитализма. В то же время старые религиозные аристократические семьи, вроде ходжа, потеряли политическую роль.

С другой стороны, религиозные движения активно поддерживают модель нуклеарной семьи, видя в ней способ сохранять идентичность в враждебной среде. Но даже там, где семья «укрупняется» в сторону западной модели, не исчезает матрица родственных связей: ранние браки дают молодой жене доступ к системе, где ключевой фигурой остается свекровь, а в масштабе государства символическим «патриархом» выступает президент.

Автор отмечает, что сегодня в Центральной Азии существует множество представлений о том, как должна выглядеть семья, и эти модели часто конфликтуют друг с другом. Однако усиление заботы о одних членах семьи неминуемо означает ослабление связей с другими: под угрозой оказывается традиционный союз брата и сестры, который раньше был важнейшей опорой женщины.

В результате семья в регионе превратилась в динамичную, постоянно меняющуюся структуру, где переплетаются социалистическое наследие, религиозное возрождение, капиталистическая логика, миграционные опыты и местные традиции. Это пространство напряжённых переговоров между поколениями, нормами и идеями, и оно продолжает стремительно меняться.