Постсоветская миграция в Германию

Ввиду высокой неоднородности постсоветской миграции исследование сосредоточено на двух группах - российских немцах и еврейских квотных беженцах, так как обе они обладают схожим историческим опытом и прошли через сопоставимый иммиграционный процесс, что делает их сравнение обоснованным. Миграция российских немцев регулировалась законами, которые определяли правила приема и интеграции изгнанных и переселенных из восточноевропейских территорий после Второй мировой войны. Российские немцы имели возможность въехать в ФРГ в качестве переселенцев при условии доказательства своей принадлежности к немецкой народности. После въезда они получали ряд преимуществ, включая автоматическое получение гражданства и финансовую поддержку для интеграции, например, недорогие языковые курсы. Несмотря на активную поддержку со стороны правительства Гельмута Коля, в начале 1990-х произошел пересмотр политики в отношении переселенцев: в 1992-1993 годах был установлен годовой лимит на их прием - около 220 тысяч человек, а в 1996 году введен обязательный языковой экзамен.

Иммиграция советских евреев также строилась на принципах этнической принадлежности. Первой такой возможностью стало предложение ГДР, правительство которой предоставило евреям за рубежом возможность ходатайствовать о убежище, не упоминая СССР напрямую из-за политических соображений и союзнических отношений. После объединения Германии федеральное правительство продолжило эту практику: советские евреи могли въехать в страну в статусе квотных беженцев без необходимости доказывать индивидуальное преследование. Этот шаг рассматривался как символический жест «возвращения» евреев в страну Холокоста и одновременно как возможность демографически укрепить и «омолодить» еврейские общины ФРГ. Однако еврейский статус определялся по пятой графе советского паспорта, где национальность указывалась по отцовской линии, что не совпадало с галахическими требованиями, из-за чего тысячи советских евреев не смогли вступить в немецкие еврейские общины.

Таким образом, миграция квотных беженцев-евреев была схожа с миграцией поздних переселенцев, поскольку обе группы въезжали в Германию на основании этнонациональных критериев. Обе группы пострадали от действий Германии во время Второй мировой войны, и их прием рассматривался как форма исторической ответственности. Российские немцы оказались под коллективным подозрением после нападения вермахта на СССР 22 июня 1941 года; около 900 тысяч человек были депортированы из европейской части страны в Азию, где содержались в спецпоселениях и привлекались к принудительному труду. Автономная республика немцев Поволжья была ликвидирована в августе 1941 года по приказу И. Сталина. Спецпоселения были формально упразднены лишь в 1956 году, а частичная реабилитация группы, включая признание необоснованности обвинений в сотрудничестве с врагом, произошла в 1964 году, но в закрытом для общества формате. Только в 1972 году под руководством Л. Брежнева были сняты оставшиеся ограничения, хотя большинство российских немцев продолжали жить в Сибири и Средней Азии, сталкиваясь там с ограничениями в сфере образования и устойчивыми предубеждениями. Эти условия побуждали многих из них воспользоваться возможностью эмиграции во время перестройки и гласности.

При этом жизнь российских немцев была значительно более сложной, чем это иногда представляли они сами или немецкие официальные структуры. В эпоху Брежнева произошел заметный сдвиг: повышение уровня жизни и попытка укрепить легитимность системы привели к отходу от практики коллективных наказаний. Политика по отношению к немцам нормализовалась, что позволило им интегрироваться в послевоенное общество, переезжать в крупные города и вступать в смешанные браки. В определенном смысле они стали «обычными советскими гражданами».

Сходная динамика наблюдалась и среди советских евреев. Несмотря на гигантские человеческие потери во время Холокоста и участие многих евреев в войне, государственная политика маргинализировала их, а официальный нарратив подменял еврейское страдание образом жертвы всего советского народа. Антисемитизм уменьшился после смерти Сталина, но идеологическая кампания против «израильского империализма» продолжалась. Городские евреи в значительной степени ассимилировались и секуляризировались, однако параллельно существовало движение эмиграции, усилившееся с 1960-х годов, когда «отказники» порой десятилетиями добивались выезда.

Благодаря тому что российские немцы и советские евреи въезжали в ФРГ на благоприятных условиях и с поддержкой государства, немецкое общество возлагало на них чрезмерные ожидания. Нарратив правительства Коля о том, что прибывают «немецкие братья и сёстры» и «евреи, которые оживят еврейскую жизнь», формировал образ, которому многие мигранты объективно не могли соответствовать. Первоначально позитивное восприятие изменилось на фоне притока более 200 тысяч человек в год, многие из которых не знали немецкого языка и не были знакомы с религиозной практикой иудаизма. В результате часть общества начала воспринимать их не как жертв дискриминации, а как людей, привлеченных экономическими преимуществами ФРГ. С ростом трудностей интеграции скепсис усилился, особенно в отношении поздних переселенцев.

В немецком обществе распространилось мнение, что мотивы мигрантов были скорее материальными, а не этническими или религиозными. Регулярно появлялись обвинения в «материализме», тем более что многие из вновь прибывших сравнительно быстро покупали жилье или автомобили, экономя на этом средства. В последующие годы образ мигрантов улучшился, а тема «криминальной молодежи переселенцев» постепенно ушла из публичного поля. 

Ностальгия и свобода

Исследователь отмечает, что, учитывая послесталинский характер жизни в СССР, было неожиданно услышать от многих участников интервью позитивные воспоминания о периоде 1960–1990 годов. Частично это может объясняться тем, что значительная часть их воспоминаний связана с детством и юностью и окрашена ностальгией. Ссылаясь на культуролога Светлану Бойм, исследование подчеркивает, что ностальгия представляет собой не столько стремление к конкретному месту, сколько тоску по утраченному времени - времени детства и более «медленных» ритмов жизни, а также «тоску по дому, которого больше не существует или никогда не существовало». Бойм выделяет два типа ностальгии: «реставрационную», стремящуюся к созданию надисторической истины, и «рефлексивную», которая сосредоточена на чувстве тоски и действует преимущественно на индивидуальном уровне.

Ностальгия играет важную роль и для участников исследования, поскольку их воспоминания о прошлом тесно переплетаются с настоящим и продолжают влиять на повседневную жизнь в Германии. Несмотря на длительное проживание в Германии, многие из них сохраняют ностальгию по Советскому Союзу. Хотя эта ностальгия частично объясняет позитивное восприятие ими послесталинского СССР, особый интерес представляет то, что многие участники связывают советское прошлое именно с ощущением свободы. По их воспоминаниям, повседневная жизнь в СССР воспринималась как свободная: они могли следовать своим желаниям, не чувствуя себя ограниченными государством или обществом.

Несмотря на авторитарный характер советской системы при Брежневе и многочисленные ограничения прав, некоторые участники интервью вспоминают прошлое как свободное. В работе подчеркивается, что подобная логика получила развитие в философии Исайи Берлина, который задавался вопросом, возможно ли ощущать большую свободу в авторитарном государстве, чем в демократическом. Берлин утверждал, что свобода может существовать независимо от демократии, и допускал, что «либерально настроенный деспот» теоретически способен предоставить своим подданным значительную степень личной свободы. 

Исследователь отмечает, что участники выражали ностальгию не только по СССР в целом, но и в особенности по Сибири или Средней Азии, которые они воспринимали как пространства значительной свободы. Это наблюдение позволяет проследить, как ощущение свободы, ассоциируемой с Сибирью или Центральной Азией, проявляется в их воспоминаниях и влияет на понимание свободы в Германии.

В интервью два момента оказались особенно заметны. Во-первых, понимание свободы и ее проявлений в прошлом неизменно соотносилось участниками с их опытом жизни в Германии: многие вспоминали положительные аспекты советской повседневности как утраченные или недоступные в Германии. Во-вторых, когда респонденты говорили о свободе, под этим чаще всего подразумевалась именно свобода от чего-либо. В большинстве случаев они воспринимали себя свободными потому, что государство мало вмешивалось в их ежедневную жизнь и не вынуждало их к действиям, которые они считали нежелательными. Дальнейший анализ в исследовании строится вокруг двух примеров, которые автор использует для раскрытия полученных выводов.

Природа 

В интервью участники исследования часто говорили о природе Сибири и Центральной Азии и о возможности пользоваться ею тогда, когда они этого хотели. Немка из Омска А.Р. (р. 1983), положительно оценивая решение иммигрировать в Германию, подчеркивала, что больше всего ей не хватает природы. По ее словам, в Сибири существовала возможность в любой момент отправиться в лес, которых «тысячи и они никому не принадлежат», или поехать к многочисленным озерам, что не требовало больших затрат. Для нее именно простор и природа Сибири создавали ощущение свободы. В Германии, где она живет в крупном городе без больших лесов поблизости, подобных возможностей нет. Из-за этого даже школьные годы в СССР вспоминаются ей как время, когда она ощущала свободу, в том числе благодаря частым выездам на природу, поощряемым школой. Такие занятия, как походы, пикники и длительное пребывание на свежем воздухе, стали для нее частью детских положительных воспоминаний. Она также считает, что немецкие дети лишены подобного опыта не только из-за меньшей доступности природных пространств, но и из-за многочисленных ограничений, существующих в Германии.

Схожие представления разделяла и другая респондентка, Р. Г. (р. 1981), выросшая в семье немцев недалеко от Алматы. Она вспоминала разнообразные виды отдыха, связанные с природой: горы и ледники, которые были видны прямо из города, а также поездки на Капчагайское водохранилище, находящееся примерно в ста километрах от Алматы, которое в ее воспоминаниях напоминало отдых на море из-за песчаного пляжа и огромных водных просторов. Детские впечатления от гор, степей и крупных водоемов сформировали у нее устойчивое чувство привязанности к казахстанскому ландшафту. Это проявилось и в том, что во время временного проживания семьи в Кемптене (Алльгой) в 1990-е годы заснеженные горы напоминали ей Алмату и создавали ощущение тепла и защищенности в период неопределенности.

На основе этих интервью исследователь отмечает, что позитивные воспоминания о природе Сибири и Казахстана заметно формируются под влиянием повседневного опыта жизни в Германии. Обе участницы подчеркивали, что им не хватает легкости доступа к природе, которую они воспринимали как естественную часть жизни в СССР. Они нередко испытывают чувство, что в Германии природа менее доступна, поскольку многие леса и водоемы находятся в частной собственности, и посещение таких территорий может быть запрещено. В их воспоминаниях о СССР подобные правила либо отсутствовали, либо игнорировались. Именно «отсутствие правил», по их словам, создавало ощущение большей свободы в пользовании природой на родине.

Ещё один аспект, связанный с природой и пространством Сибири, был выделен в интервью с Н.К. (р. 1954), родившейся в Новосибирске. Она рассказала, что её отец и его родители переехали в Сибирь ещё до войны, поскольку были бедными и регион активно привлекал переселенцев наличием большого количества доступной земли. Семья покинула немецкое село на территории Украины, где ощущалась нехватка земли, и переселилась в Сибирь в надежде получить возможность обрабатывать более крупные наделы. Для нее пример семьи отражает представление о Сибири как о пространстве, обещающем свободу от прежних ограничений деревенской жизни и шанс на повышение жизненного уровня. 

Материализм и ценности

Тема «собственного дома» занимала центральное место в рассказах участников исследования и являлась важной частью их представлений о свободе. Так, Н.К. вспоминала, что после переселения ее семьи в Казахстан в 1965 году они жили неплохо: ее отец, работавший в карьерe, зарабатывал хорошо, и семья имела собственный дом с приусадебным участком. С учетом того, что немцы были освобождены из спецпоселений лишь в 1956 году, владение домом воспринималось как достижение, особенно в условиях хронического дефицита жилья в СССР. Н.К. подчеркивала, что их дом был большим и ухоженным, а сад приносил семье существенную пользу. Она отмечала, что другие жители деревни восхищались их домом, и перед отъездом семьи из СССР в 1988 году его купила соседняя казахская семья.

Р.Г. делала схожие замечания, объясняя, что ее семья, пережившая депортацию, «построила новую жизнь», построив небольшой собственный дом в Казахстане. Этот дом, по ее словам, был символом силы семьи, которая смогла преодолеть трудности и добиться благополучия. Она с гордостью рассказывала, что их дом и хорошие рабочие места родителей вызывали уважение у соседей.

С учетом опыта депортаций неудивительно, что для Н.К. и Р.Г. собственный дом стал символом свободы и личного пространства, противоположного ограничениям и лишениям, пережитым в спецпоселениях. Построенные после депортации дома выражали их стойкость и способность не только преодолеть последствия государственного насилия, но и вернуть себе благосостояние, получив признание окружающих. Истории их семей в этом отношении отличались от опыта многих других немцев.

После ликвидации спецпоселений в 1955 году значительная часть немцев переселилась в крупные города. В 1950-е годы наблюдалась интенсивная внутренняя миграция, поскольку возвращение в европейские регионы было запрещено. Мигранты селились в Сибири (например, в Омске и Оренбурге, где существовали давние немецкие общины), а также в Казахстане и Центральной Азии, где климат был более благоприятным. Когда в 1974 году Верховный Совет разрешил возвращение на прежние места проживания, многие не стали этого делать и предпочли остаться в новых поселениях до эмиграции в ФРГ в конце 1980-х.

Р. Г. и ее семья не переехали в крупный город, выбрав жизнь недалеко от Алматы. Семья Н.К., напротив, покинула Новосибирск и переехала в сельский Казахстан. Обе семьи не рассчитывали на то, что государство вернет им дома их предков на Украине, и предпочли самостоятельно улучшить свое положение путем переселения. Там, вдали от больших городов и в многонациональной среде, они нашли хорошо оплачиваемую работу и смогли построить новые дома. В таких условиях государственные ограничения воспринимались как отдаленные и мало затрагивающие повседневную жизнь.

Наряду с домом некоторые респонденты считали привилегией и владение собственной квартирой. Так, А.В. (р. 1958) из северного Казахстана рассказывал, что, получив хорошо оплачиваемую работу водителем грузовика, смог обеспечить себе и семье трехкомнатную квартиру. Он отмечал, что семья не испытывала материальных трудностей, характерных для дефицитной экономики СССР.

А.Р. выражала подобные мысли, отмечая, что жизнь в Омске была менее обеспеченной, чем в Москве, однако она не считала это серьезным недостатком. Она вспоминала свое детство как благополучное: ее семья имела большую трехкомнатную квартиру, что на фоне массового жилищного кризиса было значительным преимуществом. А.Р. отмечала, что ее жилищные условия в Омске казались лучше, чем тесное проживание в московских квартирах, тем более что их дом имел несколько детских площадок, что делало пространство удобным для детей.

После эмиграции в Германию одной из первоочередных задач для семей респондентов было получение работы и накопление средств для приобретения дома. Н. К. вспоминала, что вначале вся большая семья — 36 человек — жила в одном доме, испытывая недостаток пространства. Машина была только одна, и многие зависели от общественного транспорта. С приобретением собственного автомобиля она обрела независимость в повседневных делах, таких как покупки. Когда Н.К. и ее муж закрепились в Германии, они смогли купить дом и машину, что стало для них символом свободы и самостоятельности. Она подчеркивала, что таким образом ей удалось воссоздать условия жизни, к которым она привыкла в Казахстане: дом, машина и сельская местность. Н.К. также активно помогала другим семьям немцев, например, с оформлением разрешений на строительство, чтобы они тоже могли осуществить мечту о собственном доме.

Для большинства участников исследования владение домом и автомобилем символизировало независимость и свободу. Миграция в Германию была связана с проживанием в лагерях первичного приема, таких как Фридланд, что означало жизнь без приватности и постоянное соседство с незнакомыми людьми. Даже после получения жилья семьи сталкивались с теснотой, шумом и неудобствами. Владение собственным домом рассматривалось как единственная реальная возможность добиться уединения, принимать гостей, не беспокоясь о соседях, и не зависеть от перераспределения социальных пособий.

Все четыре респондента подчеркивали, что для их семей приобретение дома было главным приоритетом после выхода из Фридланда. Ради осуществления этой цели они отказывались от поездок и других форм досуга, направляя ресурсы на покупку собственного жилья.

Культура и политика

Некоторые участники исследования связывали ощущение свободы с утраченными возможностями материального благополучия, которые они имели в СССР, однако для других ключевым элементом была политическая свобода. Так, для Е.С. важным оказался вопрос о том, насколько свободно могли мыслить жители Новосибирска по сравнению с другими регионами Советского Союза. Она предполагала, что географическая удаленность от Москвы играла значительную роль, и связывала именно с этим решение о создании Академгородка в Новосибирске, а не в столице. По ее мнению, КГБ опасался чрезмерной интеллектуальной свободы молодых учёных в Москве и Ленинграде, поскольку «интеллектуалы всегда опасны для тоталитарных режимов». 

Е.С. использовала известный образ Сибири как пространства, где «небо высоко, а царь далеко», подразумевая, что удаленность от центра власти давала возможность людям свободнее выражать антиправительственные взгляды. Ее собственная семья, принадлежавшая к академической среде, не имела связи с партийным руководством и критически относилась к власти. Она вспоминала, что ее брат читал студентам лекции, в которых ставил под сомнение смысл Октябрьской революции, а сама она описывала повседневную жизнь Академгородка как достаточно либеральную, включавшую прослушивание западной музыки и сатирическое высмеивание государства на театральных постановках.

Похожие взгляды высказывала и А.Р., которая утверждала, что удаленность Омска от Москвы создавала определенную «политическую дистанцию» и делала жизнь более спокойной. Она предполагала, что в таких городах, как Омск, государственный контроль ощущался слабее, и властям труднее было регулировать политические настроения населения. 

Тема свободы мысли продолжала иметь значение для Е.С. и после переселения в Германию. Она вспоминала, что в 1990-е годы у нее возникло эмоциональное ощущение «недостатка воздуха» и «застоя» в Германии, что напоминало ей брежневский период, который она описывала как время подавления художественной и политической свободы. Она считала, что «интеллектуально-нравственный поворот», провозглашенный канцлером Гельмутом Колем, отражал попытки государства формировать общественное мнение и тем самым ограничивать интеллектуальную свободу. Эти процессы вызывали ассоциации с советскими 1970-1980 годами, когда Политбюро фактически диктовало, что граждане должны думать. Из-за этого она воспринимала 1990-е годы в Германии как период стагнации и роста политической апатии.

Долгое пребывание Коля у власти и его манера поведения, которую Е.С. характеризовала как «провинциальную», усиливали ее ассоциации между советским и немецким контекстами. В ее представлении демократия предполагала свободное соперничество различных мнений и доступность разнообразных точек зрения, тогда как в условиях стагнации политический и интеллектуальный дискурс подавлялся. Это привело к тому, что она разочаровалась в немецкой политике и стала занимать пассивную наблюдательную позицию.

Другие респонденты также отмечали разочарование, связанное с немецкой бюрократической системой, в частности - с отказом признавать профессиональные квалификации, полученные в СССР. Так, А.В. рассказывал, что его жена работала инженером-строителем, однако ее диплом техникума не был признан в Германии, что вынудило ее работать уборщицей и воспринималось как профессиональное понижение. Он объяснял, что подобную судьбу разделяли многие знакомые семьи немцев и советских евреев, вынужденные работать на низкоквалифицированных должностях, несмотря на наличие образования. Это вызывало чувство унижения и приводило к социальной изоляции, поскольку люди уходили в частную сферу и отказывались от активного участия в общественной жизни.

Несмотря на то, что в Германии у всех респондентов была возможность политического участия, большинство из них дистанцировались от подобной деятельности. После выхода из Фридланда их главной целью было как можно быстрее найти работу и накопить средства для покупки собственного дома. Частное пространство, обеспечиваемое собственным жильем, становилось для них ключевым условием спокойной жизни и символом свободы, позволяя оградить себя от внешних раздражителей и не зависеть ни от государства, ни от расширенной семьи.

Заключение

Анализ высказываний участников исследования показывает, что, несмотря на сложную семейную историю, связанную с Сибирью и Центральной Азией, они вспоминают свою прежнюю жизнь преимущественно в положительном ключе. Многие неоднократно подчеркивали, что чувствовали себя «более свободными». Эта свобода имела разные измерения: для одних она проявлялась в возможности иметь собственный дом недалеко от Алматы, для других - в доступности природы, а для третьих - в возможности смотреть театральные постановки с критикой партии.

Если обратиться к критике, с которой советские немцы и еврейские квотные беженцы сталкивались в Германии, становится ясно, что многие черты поведения, вызывавшие недовольство общества, были сформированы в повседневных условиях жизни в СССР. Однако ситуация выглядит более сложной, если рассматривать предполагаемое отсутствие политического участия. Большинство респондентов подчеркивали значимость для них права свободно выражать мнение без страха репрессий. В то же время они ясно давали понять, что добровольный отказ от политического участия они тоже считали частью свободы. То есть свобода заключалась как в праве действовать, так и в праве не действовать, если государство не принуждает к обязательным формам политического поведения.

В целом из высказываний участников видно, что их понимание свободы было тесно связано с повседневным опытом жизни в СССР и сохранялось после переезда в Германию. То, что они воспринимали как свободу в Советском Союзе, они старались перенести в свою новую жизнь. Однако осуществить эти ожидания удавалось не всем. То, что в их памяти было возможным в СССР, в Германии сталкивалось с правовыми нормами. Это приводило к парадоксальному ощущению: несмотря на большое количество законодательно закрепленных прав и свобод, многие нормативные ограничения воспринимались респондентами как сдерживающие. Они отмечали, что, хотя у граждан Германии есть больше формальных свобод, им кажется, что в советском прошлом было меньше ограничений на бытовом уровне. Из-за отсутствия строгих правил в их воспоминаниях СССР представал пространством, где они могли делать больше, чем в Германии.