Казахский язык относится к арало-каспийской подгруппе кипчакской ветви тюркских языков. В эту же подгруппу исследовательница включает ногайский, каракалпакский и кипчакские разновидности узбекского языка. При этом работа охватывает значительно более широкий тюркский мир — от турецкого и азербайджанского до уйгурского, якутского, тувинского и небольших языков Сибири и Монголии. Автор использует как опубликованные грамматические материалы, так и собственные полевые данные и консультации с носителями языков.

Главная тема исследования — предложения, в которых сказуемым становится не обычный глагол действия, а существительное, прилагательное, местоимение, числительное или форма, обозначающая место и время. 

В русском языке для связи подлежащего и сказуемого можно использовать глагол «быть»: «город был столицей», «дом будет большим». В настоящем времени он часто не произносится: «город — столица», «дом большой». В тюркских языках отсутствие отдельного «быть» встроено в грамматику еще глубже.

Elisabetta Ragagnin показывает, что в обычном утвердительном предложении, относящемся к настоящему времени, существительное или прилагательное может само выполнять роль сказуемого. Особенно характерны такие конструкции для третьего лица.

Один из казахских примеров в исследовании выглядит так: Климаты континенттік. По-русски это предложение переводится как «Его климат является континентальным» или просто «Климат у него континентальный». В казахской фразе нет отдельного слова, соответствующего русскому «является». Прилагательное континенттік уже является сказуемым и завершает предложение.

По такому же принципу строятся предложения, сообщающие, кем или чем является человек или предмет. В турецком можно сказать Ağaç yüksek — «Дерево высокое», в долганском — «Gini bulčut» («Он охотник»), а в узбекском — Taškent Ozbekistån-nị̈ŋ påytaχt-ị («Ташкент — столица Узбекистана»). Автор относит сюда и предложения о местонахождении: турецкое Elif İstanbul’da буквально состоит из имени и слова «в Стамбуле», но означает полноценное «Элиф находится в Стамбуле».

Однако отсутствие связки возможно не всегда. Она появляется, когда необходимо выразить прошедшее время, отрицание, предположение, пересказ чужой информации или другие дополнительные значения.

Показательный казахский пример: Бұрынғы Қазақстанның астанасы Алматы еді, қазір Астана («Прежней столицей Казахстана была Алматы, теперь — Астана»). В первой части стоит еді, передающее прошедшее время: Алматы была столицей. Во второй части, которая относится к настоящему, отдельной связки снова нет: буквально — «теперь Астана».

Другой пример: Бөлме кең екен. Его можно передать как «Оказывается, комната просторная» или «По-видимому, комната просторная». Здесь екен не просто связывает подлежащее со сказуемым, а показывает, что говорящий узнал об этом, сделал вывод или сообщает нечто неожиданное.

Для отрицания используются специальные отрицательные связки. К этой системе относится и казахское емес. Получается важное различие: обычный глагол отрицается своим отрицательным суффиксом, а существительное или прилагательное требует отдельного элемента со значением «не является».

Ragagnin подчеркивает, что тюркское неглагольное предложение может быть утвердительным, отрицательным и вопросительным. Вопрос также способен оформляться без самостоятельного глагола: Айжанбысың? («Ты Айжан?»). Внутри одного слова соединяются имя Айжан, вопросительная частица -бы и показатель второго лица -сың. Все предложение фактически сосредоточено в одной словоформе.

Если речь идет о первом или втором лице, казахскому языку обычно недостаточно просто поставить рядом местоимение и существительное. Сказуемое получает личное окончание, которое показывает, о ком говорится.

Исследовательница приводит один из наиболее наглядных примеров: Мен қазақпын («Я казах»). Слово қазақпын состоит из основы қазақ и окончания первого лица -пын. Отдельного слова «есть» или «являюсь» здесь нет. Его грамматическую работу выполняет окончание.

Такая модель действует не только с названиями профессии, национальности или социального положения. Личное окончание может присоединяться к прилагательным, местоимениям, числительным и падежным формам.

Сенің ең жақын досың менмін («Твой самый близкий друг — я»). В слове менмін местоимение мен — «я» — получает еще один показатель первого лица -мін. С точки зрения русского языка это может показаться повторением, но в казахском окончание превращает местоимение в сказуемое: не просто «я», а «это я».

Еще один пример: Біз бесеуміз («Нас пятеро» или «Мы впятером»). Коллективное числительное бесеу получает окончание -міз, после чего становится полноценным сказуемым. Автор исследования отмечает, что в казахском, якутском и ряде саянских языков коллективные числительные могут вести себя подобно существительным и прилагательным.

Особенно необычно для русскоязычного восприятия выражается возраст: Мен он алтыдамын («Мне шестнадцать лет»). Буквальное устройство этой фразы ближе к формуле «я нахожусь на шестнадцати». К числу он алты добавляется местный падеж -да, а затем окончание первого лица -мын. Возраст выражается формой местонахождения, ставшей сказуемым.

По тому же принципу строится: Үйдемін («Я дома»). Здесь үй означает «дом», -де указывает на нахождение внутри или в определенном месте, а -мін обозначает говорящего. Одно слово одновременно называет место, превращает его в сказуемое и сообщает, кто там находится.

Ragagnin связывает современные личные окончания неглагольных сказуемых с более ранним этапом развития тюркских языков. В древнетюркском местоимения «я», «ты», «мы» и «вы» могли стоять после сказуемого как самостоятельные слова. Постепенно они стали теснее соединяться с предшествующим словом и превратились в окончания. В некоторых саянских языках промежуточная модель сохраняется до сих пор: местоимение может одновременно появляться перед сказуемым и повторяться после него.

Для третьего лица личное окончание в большинстве тюркских языков обычно имеет нулевую форму. Иными словами, грамматическое место для него существует, но внешне оно ничем не выражено. Именно поэтому казахское Климаты континенттік выглядит так, будто в нем «чего-то не хватает», хотя с точки зрения самого языка предложение полностью закончено.

Есть и более сложные конструкции, где несколько служебных элементов соединяются друг с другом. Отрицание ставится первым, после него следует показатель прошедшего времени или переданной информации, а затем — личное окончание. Автор называет это «copula stacking format» (букв. «нанизывание связок»). Такая последовательность не свободна: каждый элемент занимает определенное место. Например, в азербайджанском предложении «Män bälädčị deyịl-dị-m, ašpaz idị-m» (Я был не проводником, я был поваром) отдельно обозначаются отрицание, прошедшее время и первое лицо.

Отдельную часть исследования Elisabetta Ragagnin посвящает предложениям о месте. В тюркских языках здесь действуют две разные модели, которые внешне могут казаться похожими, но передают разные отношения.

Первая отвечает на вопрос, где находится уже известный человек или предмет. В казахском для этого используется местный падеж: Үйдемін («Я дома»). Здесь главным предметом сообщения является человек, а слово үйде указывает его местонахождение. Если речь идет о третьем лице в настоящем времени, личного окончания может не быть: имя или название предмета просто соединяется с формой места.

Местный падеж в тюркских языках обозначает не только пространство, но и время. Азербайджанский пример «Mühazirä saat beş-dä-dir» (Лекция — в пять часов) устроен точно так же, как предложение «Pivä χaladelnik-da-dị̈r» (Пиво — в холодильнике): и время, и место представлены формой с местным падежом.

Вторая модель отвечает не на вопрос «где находится предмет?», а на вопрос что имеется в определенном месте? Здесь используются слова, соответствующие казахским бар и жоқ.

Пример из исследования: Нөмірде джакузи мен желдеткіш бар («В номере есть джакузи и вентиляция»). Главной новой информацией здесь являются джакузи и вентиляция. Номер служит фоном или местом, в котором они существуют. Автор называет подобную конструкцию обратной локализацией: сначала задается пространство, а затем сообщается, что в нем присутствует или отсутствует.

Сравнение двух моделей показывает разницу:

В первом случае речь идет об известном человеке и его местонахождении. Во втором утверждается существование человека в данном месте.

По выводу исследовательницы, слова тюркского типа бар и жоқ первоначально имели значения «существующий» и «несуществующий». Они могут сообщать о наличии предмета, его отсутствии или самом факте существования. Если место не названо, значение становится предельно общим: «существует» или «не существует».

В прошедшем времени к бар и жоқ добавляется связка. В азербайджанском примере «Otaḳ-ịmịz-da mini bar var idị» (В нашей комнате был мини-бар) сначала стоит показатель существования, а затем форма прошедшего времени. Таким образом, тюркская грамматика способна разделить внутри одного предложения сам факт наличия и время, к которому он относится.

В некоторых языках бар и жоқ также принимают личные окончания. Турецкая конструкция «Ev-de ben yok-um», буквально означающая «дома меня нет», устроена как «в доме нет-я». Это еще раз показывает, что неглагольное сказуемое в тюркских языках способно принимать те же показатели лица, которые обычно ожидаются у глагола.

В русском языке самые разные отношения обладания обычно передаются одной конструкцией: «у меня есть деньги», «у меня есть дом», «у меня есть эта книга». В тюркских языках выбор конструкции может зависеть от того, является ли обладание постоянным, общим, временным или связанным с конкретной ситуацией.

Автор исследования выделяет два основных способа выражения обладания. Первый строится через притяжательную форму самого предмета.

Казахский пример: Сәуленің машинасы жоқ («У Сауле нет машины»). Имя владелицы стоит в родительном падеже — Сәуленің, а слово машинасы получает притяжательное окончание третьего лица. Буквальная структура близка к выражению «машина Сауле не существует». Такая конструкция обычно говорит об обладании в целом: у человека нет автомобиля как собственности.

По этой же модели в других тюркских языках сообщается о родственниках, частях тела, состоянии человека и предметах, которыми он обладает. Азербайджанское «Anar-ị̈n üč baǰị̈-sị̈ var» (У Анара три сестры) буквально устроено как «три его сестры существуют», а выражение «Män-ịm ǰämị ikị äl-ịm var» (у меня две руки) — как «две мои руки имеются».

Второй способ использует местный падеж владельца: Менде ақша жоқ екен («Оказывается, у меня нет денег с собой»). Слово менде буквально означает «при мне» или «у меня». Деньги не оформлены как постоянная собственность говорящего. Речь идет об их наличии в данный момент.

Разница особенно хорошо видна на сопоставлении, которое автор приводит на материале азербайджанского языка. Конструкция «Sän-dä pul var?» (при тебе деньги есть?) означает «у тебя сейчас есть деньги с собой?». Притяжательная конструкция «твои деньги существуют?» получает более общее значение — «у тебя вообще есть деньги?» или даже «ты обеспеченный человек?».

Казахский пример с конкретным предметом: Кеше берген ақшаң менде жоқ («У меня нет денег, которые ты дал вчера»). Здесь речь идет не о деньгах вообще, а об определенной сумме. Поэтому владелец оформляется местным падежом: буквально «вчера данные тобой деньги при мне отсутствуют».

Это различие нельзя свести к жесткой формуле «постоянное — временное», но общий принцип именно таков. Притяжательное окончание чаще показывает устойчивую или общую принадлежность, а местный падеж — нахождение вещи у человека в конкретной ситуации. Если предмет определенный и уже известен участникам разговора, конструкция с местным падежом становится особенно естественной.

Историческая часть исследования показывает, что эти способы имеют давнюю традицию. В древнетюркских памятниках преобладала конструкция с родительным падежом владельца и притяжательным окончанием предмета. Одновременно встречались варианты, где владелец получал косвенный падеж. В чагатайских источниках XVI века уже зафиксировано смысловое различие между двумя моделями, близкое к тому, которое наблюдается в современных тюркских языках.

Наряду с основными моделями в отдельных регионах возникли дополнительные способы. В сибирских тюркских языках можно буквально назвать человека «снабженным домом» или «имеющим детей» с помощью специального суффикса. Ragagnin связывает такие конструкции с длительными контактами с монгольскими языками. В тюркских языках Ирана, напротив, под влиянием персидского языка слово типа бар стало получать личные окончания и употребляться почти как полноценный глагол «иметь».

Последняя группа конструкций, которую рассматривает Elisabetta Ragagnin, связана с непосредственным указанием на предмет: «вот он», «вот телефон», «смотри, орел». В лингвистике подобные выражения называются указательными или презентативными.

В восточном древнетюркском языке существовали формы muna и ona/una, которые использовались примерно так же, как русское «вот». Автор отмечает их возможную связь с древними указательными местоимениями.

Современный казахский пример: Міне, бүркіт («Вот орел» или «Смотрите, орел»). В предложении снова нет глагола. Указательное слово міне вводит предмет и одновременно создает законченное сообщение. Похожим образом работают формы с мына, связанные с указанием на близкий предмет.

Другой распространенный путь — использование повелительной формы глагола «смотреть»: Қара, сарлық («Смотри, як»). Подобная модель встречается во многих языках мира: выражение, первоначально представлявшее собой прямой приказ «посмотри», постепенно превращается в средство предъявления нового предмета. В тюркских языках оба способа — указательное слово и форма глагола «смотреть» — могут сосуществовать.

Сопоставление языков показывает и то, как грамматика меняется под влиянием соседей. В караимском языке длительный контакт со славянскими языками повлиял на форму именного сказуемого в прошедшем времени и даже на порядок слов. В азербайджанском и тюркских языках Ирана некоторые обязательные связки, вероятно, распространились под иранским влиянием. В Сибири отдельные способы выражения обладания имеют прямые структурные соответствия в монгольских языках.

Общая основа тюркских языков при этом остается узнаваемой. Существительные, прилагательные, местоимения, числительные и формы места могут становиться сказуемыми. Лицо выражается окончаниями, которые исторически связаны с самостоятельными местоимениями. Отрицание и прошедшее время требуют особых связок, а наличие, местонахождение и обладание организуются вокруг слов типа бар и жоқ.

В выводах Ragagnin отмечает еще более глубокую историческую возможность. Некоторые тюркские формы времени и вида могли возникнуть из конструкций с причастиями, которые первоначально вели себя подобно прилагательным сказуемым. Даже показатель прошедшего времени типа -ды/-ді часть тюркологов связывает по происхождению не с обычным глаголом, а с именной формой. Это остается предметом научного обсуждения, однако показывает, насколько значительное место неглагольные конструкции могли занимать в истории тюркской грамматики.

Исследование не означает, что казахский или другие тюркские языки обходятся без глаголов. Действия, процессы, приказы и желания по-прежнему выражаются глагольными формами. Главный вывод заключается в другом: для построения законченного предложения глагол действия или отдельное слово «быть» нужны далеко не всегда.