Касым долго оставался при живом хане Бурундуке военачальником и фактическим правителем. Он водил войска в походы против шейбанидов, добывал трофеи и постепенно стягивал к себе роды, которые искали защиты и удачи. К началу 1510-х годов реальная власть уже была в его руках, а формальный хан Бурундук уехал в Самарканд, где и умер.

После этого Касым принял ханский титул официально. С этого момента ветвь потомков Жанибека закрепилась во главе ханства на долгие десятилетия. Историк Мирза Мухаммед Хайдар Дулати писал, что Касым сделался полным властелином во всем Дешт-и-Кипчаке и приобрел такую известность, какой не имел никто после Джучи-хана.

Самое подробное описание символов власти Касым-хана сохранилось в персидском сочинении «Алам-ара-йи шах Исмаил», созданном анонимным сефевидским автором в первой четверти шестнадцатого века. В нем рассказывается о приеме, который Касым устроил шейбанидскому посланнику Джанибек-султану, прибывшему в степную ставку хана с письмом, дарами и просьбой о помощи.

Автор пишет, что хан восседал на троне Чингисхана, сделанном из чистого золота. Четыре угла этого трона были украшены изображениями льва, леопарда, тигра и дракона, и каждый из этих зверей символизировал военную силу и храбрость правителя. Такое описание не случайно перекликается с китайскими и персидскими свидетельствами о тронах монгольских императоров, где тоже встречаются драконы и золотая отделка.

Историк Нурлан Атыгаев, изучивший иранское сочинение вместе с Зарой Джандосовой, ввел его в научный оборот и показал, что подобные атрибуты власти уходят корнями в монгольскую имперскую традицию. По его версии, сами монголы переняли эти символы у более ранних степных государств. Реконструкция трона по этому описанию сейчас стоит в экспозиции музея-заповедника «Әзірет Сұлтан» в Туркестане.

Шибанидский правитель Джанибек-султан лично приехал в ставку Касым-хана с просьбой о помощи. Против шибанидов со стороны Хорасана выступила иранская сефевидская армия во главе с самим шахом Исмаилом I. Касым-хан отдал приказ, и его сын Абулхайр-султан вместе с Джанибек-султаном двинулся из казахской степи на юг, в сторону Мавераннахра.

Когда объединённое войско вышло к Амударье, Абулхайр-султану доложили, что противник — «всего двенадцать тысяч человек» — стоит лагерем на другом берегу, в семи фарсахах от реки. Эта разведданная оказалась критически заниженной. Весть о том, что сефевидская армия на самом деле не ушла к Балху, а готовится дать полноценное сражение, вызвала непонимание среди шибанидских султанов — те явно рассчитывали, что многочисленное степное войско само по себе напугает шаха Исмаила и заставит его отступить без боя.

Убайдулла-хан — один из шибанидских предводителей, — как пишет анонимный автор источника, предложил Абулхайр-султану и его советнику Бирум-аталыку отправить парламентёра к сефевидам. Посовещавшись, казахский принц решил направить посла к шаху Исмаилу с посланием о войне и мире — то есть фактически с предложением договориться.

В письме было сказано следующее:

«Да станет известно шаху Исмаилу-бахадур-хану, что прибыл благовоспитанный султан — сын Касим-хана, падишаха Дешта. Вы поступили храбро, выйдя за территорию границ своих владений. Вы уже несколько раз выгоняли из Туркестана [людей], назначенных Ханом келаном. Хан послал меня, чтобы схватить вас, но я ценю смелых людей и не хочу, чтобы отец повесил вас вверх ногами. Вы тоже цените [свою] жизнь и [поэтому] освободите [сей] край и передайте его [узбекским ханам], а сами возвращайтесь в Иран, а не то обрушу на ваши головы землю и всю вселенную. Пощади свою молодость и отстранись от бессмысленной жертвы. Это мой совет, а ты [там] как хочешь [так и поступай]»».

На это послание Абулхаир-султана Исмаил-шах, которому было чуть больше двадцати лет,  дал довольно жесткий ответ: «Если сын хана Туркестана и преемник Чингисхана [Абу-л-Хайр-хан] кичится ударом своего меча, то мы гордимся силой того, кто сорвал ворота Хайбара, то есть ‛Али – да будет мир с ним! – и того, кто управляет Вселенной Владыки Двух Миров, то есть святейшего эмира правоверных! И поэтому мы нисколько не страшимся этого войска!». Такой ответ означал, что переговоры провалились. Дело шло к прямому столкновению.

Битва развернулась в районе реки, которую источник называет Джайхун — персидское название Амударьи. Численность сефевидской армии на самом деле оказалась значительно больше заявленных «двенадцати тысяч» — разведка ошиблась катастрофически.

©ИИ (gemini)

А еще историки Атыгаев и Джандосова нашли миниатюру из рукописи «Алам-ара-йи шах Исмаил», хранящейся в Музее Реза Аббаси в Тегеране (Иран). Художник — Му'ин Мусаввар (Муин Мусавар), XVII век, один из известных учеников знаменитого персидского мастера Реза Аббаси.

На первом изображении изображен сын Касым хана — Абулхаир-султан Касымулы. На втором сцена гибели Абулхаир-султана в битве на Амударье в 1513 году, где объединённое казахско-узбекское войско сразилось с сефевидском шахом Исмаилом I.

Войска шаха Исмаила в кызылбашских головных уборах сражаются с суннитами; за сценой наблюдает Абулхаир-хан

Абулхаир погибает от рук Исмаила, часть миниатюры «Таърих-и аълам аъра-и Шах Исмаил»

Учёные подчёркивают важный момент: эти миниатюры выполнена спустя 100–150 лет после самих событий — то есть художник XVII века рисовал по описаниям, а не с натуры. Тем не менее это самые ранние известные художественные изображения представителя казахской правящей элиты XV–XVII веков, дошедшее до наших дней. 

Захир ад-дин Мухаммад Бабур, основатель империи Великих Моголов, оставил один из самых конкретных отзывов о военной силе Касым-хана. В своих мемуарах он отмечал, что никто из ханов и султанов казахов не держал орду в таком полном повиновении и порядке, как Касым, а войско его насчитывало почти триста тысяч человек.

Эта оценка выделяется на фоне других источников, где встречаются и куда более высокие цифры вплоть до миллиона подданных у Мирзы Хайдара Дулати. Разброс объясняется тем, что летописцы часто смешивали численность воинов с общим числом кочевого населения ханства. Но даже осторожная оценка Бабура говорит о масштабе, который поражал современников из соседних оседлых государств.

Дисциплина, о которой писал Бабур, была не менее важна, чем сама цифра. Для степного государства без городов и постоянной администрации удержать такой порядок было сложнее, чем собрать войско.

Кроме Дулати и Бабура о Касыме писали Камал ад-дин Бинаи и Фазлаллах ибн Рузбихан Исфахани, авторы, близкие к шейбанидскому двору и потому не всегда благосклонные к его противнику. Они тем не менее отмечали его как знатока лошадей, храброго воина и умелого дипломата. Кадыргали Жалаири, казахский автор начала семнадцатого века, зафиксировал в своем труде смерть хана в Сарайчике на Урале.

Русские источники добавляют бытовую сторону этой картины. Осведомитель московского князя Василия Ивановича сообщал в 1521 году о смерти казахского царя Касыма и о том, что его сыновья еще не поделили между собой трон. Это короткое известие подтверждает, что даже в Москве внимательно следили за делами далекого степного ханства.

Все эти свидетельства, персидские, чагатайские и русские, рисуют образ правителя, который держал огромное пространство в подчинении не только силой оружия, но и продуманным использованием символов власти. Золотой трон и корона Чингисхана здесь работали не хуже армии, потому что превращали военный успех в законное право на верховную власть в глазах соседей и собственных подданных.

К началу 1520-х годов Казахское ханство при Касым-хане достигло максимальных границ за всю свою историю. Территория простиралась от Сырдарьи на юге, где под контролем хана оказались Туркестан, Сауран, Сыгнак и Отрар. На западе владения доходили до реки Жайык и берегов Каспия, а на востоке охватывали Семиречье.

Историки оценивают общую площадь ханства в этот период примерно в три миллиона квадратных километров. Такой масштаб делал ханство одним из крупнейших кочевых государств своего времени наравне с империями Тимуридов и Шейбанидов.

Границы держались не столько крепостями, сколько присутствием ханских ставок и подвижных отрядов, готовых быстро прийти на защищаемые кочевья. Именно поэтому казахские роды охотно переходили под руку Касыма, ведь широкая территория означала доступ к новым пастбищам и торговым путям вдоль Сырдарьи.

Гибель главного регионального соперника Касыма — Шейбани-хана (который приходился ему двоюродным братом) в 1510 году под Мервом, а также последующее ослабление южных соседей дали Казахскому ханству историческую передышку. Несмотря на отдельные приграничные столкновения (такие как поход 1513 года), внешнее давление на основные территории Дешт-и-Кипчака ослабло.

Это позволило Касыму сосредоточиться на внутреннем устройстве государства. Он ввел первый кодифицированный свод законов — «Қасымның қасқа жолы» («Светлый путь хана Касыма»), который детально регулировал военную службу, имущественные споры и жесткий порядок пользования пастбищами.

Для кочевого государства главным показателем благополучия было не золото, а поголовье скота. Источники, включая записи самого Дулати, упоминают, что Касым-хан любил лично осматривать табуны и гордился их численностью не меньше, чем военными победами. Обширные пастбища от Сырдарьи до Жайыка давали ханству возможность прокормить огромные стада лошадей, овец и верблюдов.

Именно скот обеспечивал ту самую армию, о которой писал Бабур. Каждый воин приходил на службу на собственном коне и с собственным снаряжением, а значит благополучие хозяйства напрямую определяло боеспособность целого рода. Чем шире были пастбища под контролем Касыма, тем больше конных отрядов он мог собрать без ущерба для хозяйственной жизни степи.

Персидские авторы, описывая прием послов у Касым-хана, отмечали не только золотой трон и драгоценную корону, но и щедрость угощений, кумыс и конину, поданные гостям в изобилии. Для современников это было не менее красноречивым свидетельством богатства ханства, чем описания трона с изображениями льва, тигра и дракона.