В июле 1947 года посланник небольшого гималайского княжества Хунза встретился с китайским националистическим консулом в Индии и предъявил документы, подтверждавшие прежнюю верность Хунзы Китаю. Он попросил восстановить ее статус зависимой территории. Через несколько месяцев эмир Хунзы Мохаммад Джамал-хан отправил в Кашгар другого представителя с письмом о желании «восстановить старую дружбу». Сам посланник выразился еще прямее: Хунза, по его словам, «изначально была частью китайской территории» и готова «вернуться к Китаю». Причиной этих обращений стало приближающееся разделение Индии. Эмир Хунзы пытался понять, к кому присоединиться — к Пакистану, к Индии или сохранить собственное владение, — и использовал Китай как возможную защиту от притязаний обеих сторон.

Поначалу националисты восприняли эти сигналы всерьез. Министерство иностранных дел проверило архивы и установило, что Хунза действительно когда-то направляла дань маньчжурским, а затем ханьским чиновникам в Кашгаре; последний такой случай был зафиксирован в 1935 году. Несмотря на сильное британское влияние в княжестве, Хунзу включили в список «утраченных территорий». Деколонизация Британской империи казалась китайским националистам шансом вернуть влияние на старых окраинах. Один чиновник в Синьцзяне писал, что, хотя жители Хунзы «грубый и деревенский народ», они способны оценить величие центрального правительства и, судя по прежней дани, «не забыли свою прародину». Вскоре министерство поручило чиновникам в Синьцзяне уведомить хунзакутов о восстановлении их даннического статуса, чтобы тем самым укрепить китайский суверенитет на границе.

Однако Чжан Чжичжун в Урумчи отреагировал на это с недоумением. Он написал в Нанкин, что поспешное требование возобновить имперскую дань едва ли соответствует поведению современного государства. После его возражений министерство изменило подход: вместо «феодальной системы принесения дани» было решено создать Хунзинский автономный район. Националистические чиновники в Кашгаре теперь описывали этот план как проявление высокой политики помощи слабым и малым народам. Эмир Мохаммад должен был стать комиссаром, а партийные и военные представители Китая — участвовать в управлении и выполнять консультативные функции. Некоторые чиновники видели в Хунзе возможный прецедент: если удастся распространить влияние центрального правительства на север Индии, за Хунзой могли бы последовать Ладакх, а в условиях конфликта Индии и Пакистана — даже Кашмир.

К началу 1948 года, однако, расчет эмира стал очевиден. Поддержав мусульманских повстанцев, сражавшихся на стороне Пакистана, Мохаммад вновь заявил о желании установить отношения с Китаем, но только «на старых условиях». Эти условия включали традиционные подарки от китайского правительства, права на выпас скота, земледелие и налогообложение в южном Синьцзяне. В качестве символического исполнения своей части старой даннической сделки он отправил в Кашгар «очень скромный подарок» — пару обуви. Для китайских чиновников это выглядело уже не как шанс вернуть утраченную территорию, а как попытка извлечь выгоду из неопределенности. Глава отдела Западной Азии Бу Даомин заключил, что требования мира вредны для китайских интересов, и дело было закрыто.

История Хунзы показывает, как националисты пытались действовать на неханьских пограничных территориях в условиях слабой позиции и быстро меняющейся геополитики. Их главная цель оставалась прежней: укрепить суверенитет современного китайского государства и вернуть под его контроль земли, которые когда-то считались связанными с цинским двором. Но способы достижения этой цели, как мы видим, менялись. 

При этом националисты не отказались полностью и от других моделей. Поэтому предполагаемый Хунзинский автономный район должен был одновременно выглядеть как уступка современному языку автономии и сохранять контроль центра через назначение комиссара, партийных и военных советников. Такая гибкость помогла националистам после 1949 года, когда их положение стало еще более уязвимым. Но в более широком смысле националисты и коммунисты оставались частью одного проекта: оба стремились к возрождению сильного китайского государства и к удержанию неханьских пограничных регионов в его орбите. Поэтому любые модели этнополитической легитимности оказывались обречены.