На YouTube-канале «КУПОЛ ЮРТЫ» в беседе Акмарал Баталовой с Натальей Асеевой прозвучал ряд категоричных утверждений: что во время Ашаршылыка «никаких погибших миллионов» не было, демографический провал объясняется прежде всего откочевками, представление о колониальном характере политики Российской империи является современным конструктом, а число жертв Желтоксана ограничивается несколькими официально установленными случаями. В разговоре также затрагиваются советская языковая политика, новый академический семитомник истории Казахстана и работа Государственной комиссии по полной реабилитации жертв политических репрессий. Поэтому имеет смысл проверить наиболее резонансные утверждения из подкаста по тем данным и оценкам, которые сегодня публикует Qazaqstan Tarihy.

Один из центральных тезисов беседы касается числа погибших во время Ашаршылыка. В подкасте утверждается, что «никаких погибших миллионов в Казахстане не было», а непосредственная смертность фактически отодвигается на второй план среди причин демографического сокращения — после массовых откочевок и падения рождаемости. Однако столь категоричное утверждение не соответствует тому диапазону оценок, который представлен в современной историографии. Причем речь идет не об одной спорной цифре и не об одной школе исследователей. Как отмечают Е. Устагалиева и Д. Айтмагамбетов в исследовании 2025 года, различные ученые оценивают число погибших в результате голода 1931–1933 годов примерно от 1,25 млн до 2,5 млн человек. Американский историк Сара Кэмерон в книге The Hungry Steppe: Famine, Violence, and the Making of Soviet Kazakhstan, оценивает число погибших в Казахстане более чем в 1,5 млн человек. Роберт Дэвис и Стивен Уиткрофт в работе The Years of Hunger: Soviet Agriculture, 1931–1933 называют цифру около 1,9 млн. Казахстанский демограф А. И. Кудайбергенова оценивает число жертв примерно в 1,3 млн человек.

Существуют и более высокие оценки. М. Х. Асылбеков говорил о 2,5 млн человеческих потерь, М. Б. Татимов — примерно о 2,3 млн погибших казахов. Работы обоих этих исследователей подвергаются критике в ходе вышеозначенной беседы. Кроме того, в материалах комиссии Верховного Совета Республики Казахстан, работавшей в 1991–1992 годах, указывалось, что казахский этнос вследствие голода, эпидемий и повышенной естественной смертности потерял около 2,2 млн человек — приблизительно 49% тогдашней численности казахского населения. Н. В. Алексеенко (на которого, впрочем, также ссылались авторы подкаста), используя метод сравнения поколенных структур, оценивал потери казахского населения в 1,84 млн человек, или 47,3% от численности казахов в 1930 году, отдельно указывая примерно на 1 млн эмигрировавших казахов. Талас Омарбеков, в свою очередь, с учетом не только смертности, но и массового исхода населения оценивал совокупную демографическую потерю казахов в 1931–1933 годах более чем в 3 млн человек.

Более того, масштабы катастрофы фиксировались еще современниками событий. В письме Иосифу Сталину от 29 сентября 1932 года Турар Рыскулов сообщал, что в 1928 году в Казахстане насчитывалось около 32 млн голов скота, тогда как по Всесоюзной переписи скота февраля 1932 года осталось лишь 5 млн 397 тыс. голов. Сокращение составило примерно 83%. Среди причин Рыскулов называл массовый забой скота и перегибы при проведении коллективизации. Для общества, значительная часть которого напрямую зависела от животноводства, это означало фактическое разрушение самой основы жизни.

Поэтому объяснять произошедшее исключительно общемировым кризисом или неурожаем недостаточно. Официальная историография связывает казахстанскую катастрофу с целым комплексом процессов: насильственной коллективизацией, конфискацией имущества, заготовительными кампаниями, форсированным переводом кочевого и полукочевого населения к оседлости и разрушением традиционного животноводческого хозяйства. В работе А. Т. Каипбаевой и А. М. Абикея эти процессы рассматриваются в комплексе. Сара Кэмерон также связывает продовольственный кризис с изъятием зерна, сокращением поголовья скота, насильственной коллективизацией и разрушением традиционного кочевого уклада.

Второй аргумент подкаста строится на переписи 1939 года: если потери действительно были столь огромны, откуда к этому времени в Казахстане оказалось более двух миллионов казахов? Но такая постановка вопроса чрезмерно упрощает демографический расчет.

Точные данные переписей действительно показывают, что в Казахской АССР в 1926 году насчитывалось 3 575 298 казахов. В 1937 году — 2 181 520, а в 1939-м — 2 327 598. Таким образом, даже к 1939 году численность казахов оставалась примерно на 1,25 млн человек ниже уровня 1926 года. Особенно показателен результат 1937 года: численность казахского населения оказалась примерно на 39% ниже, чем в 1926-м. Доля казахов во всем населении республики за тот же период сократилась приблизительно с 58,5% до 42,6%. 

При этом переписную разницу нельзя автоматически объявлять числом умерших от голода — но также нельзя использовать перепись 1939 года как доказательство отсутствия массовой смертности. На численность населения одновременно влияли смертность, рождаемость, внутренняя и внешняя миграция, территориальные изменения и особенности статистического учета. Именно поэтому исторические демографы проводят демографические реконструкции с учетом сразу нескольких факторов.

Не подтверждается источниками и попытка противопоставить умерших тем, кто покинул Казахстан. Массовая миграция действительно достигла колоссальных масштабов, но она сама была следствием голода и хозяйственного кризиса.

Central State Archive of Video and Photographic Documents of the Republic of Kazakhstan

В письме Сталину от 9 марта 1933 года Турар Рыскулов сообщал примерно о 50 тыс. казахских беженцев на Центральном Урале, 100 тыс. — в Киргизии, 50 тыс. — в Западной Сибири, 20 тыс. — в Каракалпакстане и 30 тыс. — в Средней Азии. Люди также уходили в Калмыкию, Таджикистан, северные районы СССР и Западный Китай. Причем сам Рыскулов специально подчеркивал, что речь шла не об обычной сезонной миграции кочевников: население покидало свои места вследствие голода и в поисках пищи. В отдельных районах исход достигал 40–50% населения. По приводимым им местным сведениям, только в Торгайском и Бетпаккаринском районах погибло 20–30% жителей, а значительная часть оставшихся была вынуждена уйти.

Таким образом, откочевка не опровергает высокую смертность. Перед нами два параллельных последствия одного кризиса: одни люди погибли, другие пытались спастись бегством, причем часть беженцев также оказывалась без продовольствия, жилья и медицинской помощи. Документальный сборник «Гонимые голодом», использующий в том числе материалы Государственного архива Новосибирской области, фиксирует пребывание казахских беженцев в Западной и Восточной Сибири в 1930–1936 годах и попытки организации их размещения и помощи.

О том, насколько серьезной была ситуация, центральная власть получала информацию непосредственно во время катастрофы. В 1932 году Габит Мусрепов, Мансур Гатаулин, Мутан Давлетгалиев, Емберген Алтынбеков и Кадыp Куанышев направили руководству республики и центральным органам ставшее известным «Письмо пяти», сообщавшее о тяжелом положении населения. Особое место занимают два обращения Турара Рыскулова к Сталину: письмо от 29 сентября 1932 года о катастрофическом сокращении поголовья скота и перегибах коллективизации и письмо от 9 марта 1933 года о голоде, эпидемиях, массовых откочевках и положении беженцев. Эти документы опубликованы Архивом Президента Республики Казахстан.

Central State Archive of Video and Photographic Documents of the Republic of Kazakhstan

Отдельным остается вопрос о том, можно ли квалифицировать Ашаршылык как геноцид. Позиция американского историка Сары Кэмерон, которая указывает, что имеющиеся документы не подтверждают существование плана уничтожить казахов именно как национальную группу. Поэтому, по ее оценке, применение к Ашаршылыку узкого юридического определения геноцида проблематично. При этом сама Кэмерон подчеркивает, что такая квалификация или ее отсутствие никак не уменьшает масштаба совершенного насилия и трагедии. Но из этого не следует, что западная историография практически единодушно отвергла другую трактовку. Можно привести позиции Нормана Наймарка и Курта Йонассона, которые, напротив, рассматривают сталинскую политику в отношении казахского общества через концепцию геноцида или геноцидных практик.

Показательно и заключение государственной комиссии, работавшей в начале 1990-х годов. Как сообщает Qazaqstan Tarihy, комиссия изучила архивные и статистические материалы и в декабре 1992 года признала силовые кампании по коллективизации и оседанию кочевых и полукочевых хозяйств незаконными и противоречащими правам человека. 

Еще один тезис подкаста касается положения казахского языка в позднесоветском Казахстане. В качестве аргумента авторы обращаются к книгоизданию: опубликованной на Qazaqstan Tarihy цифре о том, что 95% книг выходило на русском языке, противопоставляются миллионные тиражи казахоязычных изданий. На этом основании делается вывод, что масштабы русификации якобы были существенно преувеличены.

Qazaqstan Tarihy действительно публиковал показатель в 95% — в частности, в материале «Политическая жизнь и национальные отношения», подготовленном Институтом истории и этнологии им. Ч. Ч. Валиханова. Однако она и не является единственным аргументом. В том же материале говорится, что казахский язык выполнял лишь 10 из 50 социальных функций, практически не использовался в государственном управлении, делопроизводстве, армии и высшей школе. Русским языком владели около 60% казахского населения, тогда как казахским — менее 1% русского населения республики. Там же указывается, что 70% телепередач выходили на русском языке. Аналогичную картину описывает и доктор исторических наук Жанна Кыдыралина: в 1960-е годы русский язык стал основным языком высшего образования и науки, одновременно сокращалось число школ с казахским языком обучения.

Не опровергают эту картину и миллионные тиражи казахских книг. Тираж и количество изданий — разные показатели. Например, в 1980 году на казахском языке было выпущено 760 книг и брошюр общим тиражом 13,831 млн экземпляров, в 1985-м — 719 изданий тиражом 10,221 млн, в 1988-м — 669 изданий тиражом 13,953 млн. Большой тираж отдельных изданий сам по себе ничего не говорит о доле казахского языка во всем книгоиздании.

Еще нагляднее школьная статистика. По данным Qazaqstan Tarihy, в 1955–1956 учебном году 43% школ республики работали на русском языке, но в них учились 66% всех школьников, в том числе более 100 тыс. казахских детей. С 1950 по 1970 год число школ с обучением на казахском языке сократилось с 3891 до 2577, то есть примерно на треть, тогда как количество русскоязычных школ увеличилось примерно на 1,5 тыс. К 1989–1990 учебному году на русском языке работали 49% школ, в которых обучались 67% школьников; казахоязычными были 32% школ.

При этом Qazaqstan Tarihy не отрицает достижений советской системы образования: расширения школьной сети, ликвидации массовой неграмотности, роста числа вузов и специалистов. Но эти достижения не исключали русификационных процессов. Сам портал отмечает сокращение казахоязычных школ, переход части из них на смешанное обучение и преобладание русского языка в высшем образовании и официальной сфере.

Особенно выраженным этот процесс был в северных и целинных регионах. В одном из материалов Qazaqstan Tarihy со ссылкой на исследование Бекена Кайратулы говорится о закрытии в целинных областях 700 казахских школ, переводе делопроизводства на русский язык и закрытии казахоязычных газет.

Поэтому наличие казахских книг, школ и сотен тысяч учащихся само по себе не опровергает русификацию. Русификация не означает полного запрета языка. Речь идет о сокращении сфер его применения и о ситуации, при которой другой язык получал преимущество в высшем образовании, науке, государственном управлении, делопроизводстве и значительной части публичной жизни.

Еще один спор касается формулы «добровольного присоединения Казахстана к России». В подкасте обращение Абулхаир-хана фактически используется как доказательство добровольного характера всего последующего процесса.

Сам факт обращения Абулхаира казахстанская историография не оспаривает. Известны его просьба о российском подданстве и покровительстве, посольство и жалованная грамота Анны Иоанновны 1731 года. Однако прибытие российского посланника Алексея Тевкелева показало, что единого согласия среди казахской знати не существовало: часть султанов, биев и старшин выступала против принятия подданства.

Qazaqstan Tarihy приводит и донесения Тевкелева, из которых следует, что Абулхаир рассчитывал с помощью российской поддержки укрепить собственные позиции, но не мог принимать такое решение от имени всех казахских владений. Поэтому корректнее говорить о решении самого хана и поддержавшей его части элиты, а не об одномоментном «добровольном присоединении всего Казахстана». Тем более что процесс установления российского контроля продолжался еще более столетия. В XIX веке царская администрация проводила реформы, распространявшие имперскую систему управления на новые территории. «Устав о сибирских киргизах» 1822 года менял традиционное устройство степи, вводил округа и волости, ограничивал прежние политические институты и пространство кочевий. В материалах Qazaqstan Tarihy восстание Кенесары Касымова прямо рассматривается в контексте сопротивления колониальной политике царизма. Поэтому и утверждение, будто понятие «колониального Казахстана» является исключительно современной политической конструкцией, выглядит проблематично. Термины «колониальная политика царизма», «колонизация казахских земель» и «антиколониальное движение» давно используются в казахстанской исторической литературе для описания административных реформ, земельной политики и расширения имперской власти.

Не опровергает этого и тот факт, что отдельные представители казахской знати учились в российских учебных заведениях или строили карьеру внутри имперской системы. Интеграция части местной элиты вполне могла сочетаться с политическим и административным подчинением территории.

То же касается российских укреплений. Они действительно выполняли оборонительные и торговые функции, однако этим их роль не ограничивалась. В материалах о восстании Кенесары Qazaqstan Tarihy связывает строительство укреплений с закреплением российского контроля в степи и ограничением традиционных кочевых территорий. Показательно, что одним из требований Кенесары было уничтожение построенных укреплений и возвращение занятых земель.

Таким образом, 1731 год правильнее рассматривать как один из начальных этапов длительного и противоречивого процесса. Решение Абулхаира нельзя автоматически распространять на все казахские земли, а последующее продвижение Российской империи включало административные реформы, строительство укреплений и постепенное расширение имперского контроля.

Особого внимания заслуживает прозвучавшая в подкасте трактовка дела Кайрата Рыскулбекова. Его имя связывается с убийством народного дружинника Сергея Савицкого таким образом, будто виновность Рыскулбекова является окончательно доказанным историческим фактом.

Между тем, 22 февраля 1992 года Верховный суд Республики Казахстан полностью оправдал Кайрата Рыскулбекова. В 1996 году ему посмертно было присвоено высшее звание «Халық қаһарманы». Эти сведения приводит государственный исторический портал. Официальный портал государственных органов также указывает, что Рыскулбеков был полностью реабилитирован и посмертно удостоен звания Народного героя. Поэтому советский обвинительный приговор можно и нужно рассматривать как часть истории его дела. Но называть Рыскулбекова сегодня «доказанным убийцей», не сообщая читателю о последующем полном оправдании Верховным судом независимого Казахстана, означает оборвать историю в точке, удобной для заранее выбранного вывода.

Похожая проблема возникает и с числом погибших во время Желтоксана. В подкасте фигурирует формула о трех официально погибших, после чего более высокие оценки фактически переводятся в разряд слухов. Хотя известны существенно более высокие исследовательские оценки, в частности расчеты академика Манаша Козыбаева. 

Еще одно серьезное обвинение касается работы Государственной комиссии по полной реабилитации жертв политических репрессий и, в частности, исследований судеб военнопленных, оказавшихся в годы Второй мировой войны в формированиях, созданных нацистской Германией. В подкасте эта работа интерпретируется как попытка реабилитировать «карателей Туркестанского легиона СС».

Официальные материалы говорят прямо противоположное. В специальном проекте Qazaqstan Tarihy, посвященном отдельным категориям военнопленных, специально оговаривается: члены Государственной комиссии и ученые-эксперты не предлагают реабилитировать организацию «Туркестанский легион» и тех легионеров, которые с оружием воевали против Красной армии. Предметом исследования являются иные категории людей: например, военнопленные, репрессированные после возвращения, отказавшиеся служить Германии, переходившие к партизанам или организовывавшие побеги из плена.

Это принципиальное различие между историческим исследованием и юридическим оправданием. Установить, что конкретный человек находился в плену или числился при определенном формировании, еще не значит признать невиновными всех участников этого формирования или отрицать совершенные ими преступления. Более того, Государственная комиссия сама по себе не являлась органом, который произвольно снимал судимости. В официальном разъяснении о ее работе прямо указано: индивидуальная реабилитация относится к функциям суда и прокуратуры. Задача комиссии заключалась в создании архивной, научно-аналитической и юридической базы для пересмотра дел тех категорий граждан, чья судьба ранее не была полноценно изучена.

В конечном счете главный спор вокруг подобных разговоров заключается не в отдельных цифрах. Можно выбрать письмо Абулхаира — и не говорить о том, что его решение встретило сопротивление части казахской элиты. Можно рассказать о школах с казахским языком обучения — и не показать, как менялось их число и в каких сферах использовался сам язык. Можно сослаться на миграцию во время голода — и сделать вид, будто этим опровергается массовая смертность. Можно воспроизвести советский приговор Кайрату Рыскулбекову — и остановиться до решения Верховного суда независимого Казахстана. Из каждого такого фрагмента по отдельности можно построить убедительно звучащий рассказ. 

Именно поэтому принципиально важно не менять одну упрощенную схему на другую. Сегодня, когда завершается работа над новым академическим семитомником, особенно важно, чтобы спор об истории не превращался в соревнование политически удобных версий.