Расчет на то, что он сможет действовать через Ису и Эмина, быстро оказался ошибочным. После переселения беженцев в Турцию и сокращения перспектив новой помощи с Тайваня стало ясно, что взаимного интереса почти нет. В феврале 1953 года Эмин прямо написал Жолбарысу (на фотографии слева): если националистическое правительство продолжит считать Синьцзян неотделимой провинцией Китая, споры не прекратятся. Он требовал ясной позиции Тайбэя по будущему Синьцзяна. Жолбарыс ответил уклончиво: правительство, насколько ему известно, намерено уважать местные мнения и осуществить региональную автономию. Но затем он напомнил Эмину, что тот старый кадр партии, знающий принципы Сунь Ятсена, и попытался вернуть разговор к общей антикоммунистической борьбе: взаимные подозрения и личные амбиции только разделят силы.

Однако раскол уже был очевиден. Через несколько месяцев Жолбарыс представил Министерству иностранных дел план усиления националистического присутствия на Ближнем Востоке. Теперь он открыто обвинял Эмина и Ису в том, что они увели почти две тысячи казахских беженцев в Турцию и подрывают влияние Тайбэя. Ситуацию осложняло и то, что Пекин начал отправлять на Ближний Восток собственные мусульманские дипломатические делегации. В ответ Жолбарыс предлагал обучать часть беженцев на Тайване, включать мусульман в националистические посольства, ежегодно участвовать во Всемирном мусульманском совете и организовывать паломничество в Мекку. Последняя идея особенно понравилась Тайбэю.

Тем временем напряжение с Эмином стало открытым. В январе 1954 года он посетил националистическое посольство в Анкаре, не зная, что Жолбарыс уже передавал его письма наверх. Посол резко обвинил его в пропаганде независимости Синьцзяна и отделения от Китайской Республики. Эмину прямо дали понять: центральное правительство никогда не предоставит независимость, а дальнейшая поддержка будет возможна только на жестких условиях. Даже просьба о небольшой финансовой помощи теперь проходила через политический фильтр.

Летом 1954 года Жолбарыс, его сын и несколько видных хуэйских чиновников отправились в Египет и Саудовскую Аравию. Формально поездка подавалась как делегация хаджа и попытка укрепить связи с мусульманским миром, но настоящая цель была другой: вернуть Ису и Эмина под партийную дисциплину. Чан Кайши выделил дополнительные средства для беженцев, а Жолбарыс пообещал убедить обоих переехать на Тайвань. В Каире он передал Исе 2 000 долларов как жест доброй воли и снова предложил ему приехать. Иса, по словам Жолбарыса, попросил еще 10 000 долларов как доказательство доверия к его делу. После отказа разговор быстро потерял дипломатичность.

Иса (на фотографии справа)высказал Жолбарысу все накопившееся недовольство. Он говорил, что националистическое правительство никогда ему не доверяло, передавало власть в Синьцзяне другим людям — Чжан Чжичжуну, Масуду, Бурхану, — а его самого использовало лишь как политическую декорацию против советского влияния в Или. Он вспоминал и унижение 1949 года, когда националистические пограничники задержали и грубо обошлись с ним во время бегства из провинции. Теперь Иса видел свою прежнюю службу Чан Кайши как часть спектакля: правительство разжигало в нем антикоммунизм, но затем фактически позволило Синьцзяну перейти в руки коммунистов и не могло снять с себя ответственность за гибель и изгнание тысяч людей.

Через две недели, уже неподалеку от Мекки, встреча повторилась, но теперь Иса пришел с группой беженцев. Они поставили Жолбарыса в оборонительное положение: говорили, что на Тайване он якобы бедствует, и предлагали ему остаться с ними, обещая обеспечить его расходы. Главный упрек был прежним: националисты потеряли Синьцзян, потому что не дали ему высокого уровня автономии. На этот раз Жолбарыс был готов. Он заявил, что до возвращения материка разговоры о будущем статусе Синьцзяна остаются пустыми словами. Если Иса и беженцы хотят автономии или независимости, они должны сперва доказать это делом — объединиться с Тайванем и работать ради освобождения материка.

Последующие встречи только подтвердили глубину раскола. Когда Жолбарыс пришел к Исе и увидел у него шестьдесят беженцев, он был вынужден защищать уже собственную биографию. Он напомнил, что бежал от Шэн Шицая к центральному правительству именно по рекомендации Исы, служил не как «купленный ханьцами» человек и не как их прислужник. Вернувшись на Тайвань, Жолбарыс доложил Чан Кайши, что удержать Ису и Эмина от использования другими силами будет крайне трудно. Для него теперь было ясно: они стали противниками ханьского правления как такового — и националистического, и коммунистического. Еще опаснее было то, что синьцзянские беженцы на Ближнем Востоке все быстрее попадали под их влияние и принимали нарратив этнического конфликта, забывая, что сами Иса и Эмин прежде долго работали внутри китайского государственного проекта.

После этого Жолбарыс перешел к контрнаступлению. Он возобновил связь с Калибеком в Турции и начал искать недовольных среди бывших кочевников, поселенных в сельской Анатолии. Через националистическое посольство в Анкаре он предложил бесплатное университетское образование на Тайване тем беженцам, кто был готов уехать учиться; среди добровольцев оказался и сын Калибека. Одновременно Жолбарыс просил построить новую мечеть в Тайбэе, чтобы произвести хорошее впечатление на мусульманских гостей. Поездки в Мекку стали почти ежегодными, хотя возраст и здоровье уже не позволяли самому Жолбарысу участвовать в них. Тайбэй при этом публично делал вид, что раскола с Исой и Эмином нет, продолжая называть их союзниками, но на практике усиливал собственную пропаганду — в том числе через журнал Frontier Culture, посвященный верности уйгуров, казахов, тибетцев, хуэй и монголов Китайской Республике.

Запуск Frontier Culture в октябре 1955 года совпал с провозглашением Пекином Синьцзян-Уйгурского автономного района. Жолбарыс публично осудил этот шаг как ступень к советской аннексии Синьцзяна и утверждал, что Москва фактически «поглотила» северо-западную провинцию Китая. Возможно, не имея надежных источников на месте, он действительно верил, что Пекин действует по указке Кремля. Но националистическое Министерство иностранных дел было осторожнее. Изучив карту, опубликованную на материке, один чиновник отметил, что Инин, Тачэн и Алтай по-прежнему показаны в составе Китая. Его вывод был трезвым: советские амбиции в северном Синьцзяне реальны, но даже китайские коммунисты не стали бы легкомысленно отдавать часть национальной территории.

Именно здесь проявилось главное сходство между двумя китайскими режимами. И Чан Кайши, и Мао Цзэдун могли бороться друг с другом, но оба были привержены идее политического и территориального единства Китая. Ни один из них не собирался терпеть неханьский сепаратизм — будь то в Синьцзяне или Тибете. Во время тибетского восстания 1959 года Чан Кайши хотел использовать ситуацию против коммунистов, но не мог открыто поддержать цели повстанцев, потому что это означало бы предать принцип национального единства. С Синьцзяном логика была такой же.

В 1956 году Жолбарыс сформулировал это особенно ясно. В докладе о деятельности Исы, Эмина и китайских коммунистов на Ближнем Востоке он писал, что Иса и Эмин, пользуясь близостью к беженцам, умело склоняют их на свою сторону обещаниями, угрозами и пропагандой из Стамбула и Каира. Вывод был неожиданным, но показателен: националистам следовало беспокоиться об этой деятельности больше, чем о деятельности китайских коммунистов. Иными словами, сепаратистский нарратив Восточного Туркестана казался Тайбэю опаснее, чем режим Пекина, потому что Пекин, при всей враждебности, тоже защищал китайский суверенитет над Синьцзяном.

Жолбарыс продолжал следить за пекинскими мусульманскими делегациями на Ближнем Востоке, но со временем эти сообщения стали рутиной. Гораздо сильнее его тревожило то, что беженцы в Турции все охотнее принимали антиханьский язык Исы и Эмина. Показательным стало письмо 1958 года от уйгура по имени Вахад. В 1940-е годы он был подполковником националистической армии в Синьцзяне, затем бежал в Стамбул и оказался в орбите Исы и Эмина. Не получив ответа на просьбу о военной пенсии, он написал Жолбарысу письмо, полное злобы к ханьцам и угроз в адрес сотрудников националистического посольства в Анкаре.

На Тайване это письмо вряд ли вызвало сочувствие, но оно должно было встревожить. Вахад был не случайным противником, а бывшим лояльным офицером, когда-то рисковавшим жизнью ради националистов. Теперь, оказавшись в Стамбуле, он быстро перешел к языку этнической ненависти. Урок для Жолбарыса был очевиден: если не противопоставить влиянию Исы и Эмина деньги, образование, помощь и собственную пропаганду, синьцзянские беженцы на Ближнем Востоке со временем будут все чаще повторять антиханьский дискурс Восточного Туркестана.

Несмотря на насмешки беженцев Исы в Мекке, Жолбарыс на Тайване, судя по всему, устроился вполне благополучно. В 1966 году United Daily News сообщила, что вор проник в его дом и украл драгоценности и ценности на 200 тысяч йен, что само по себе говорило о достатке и привилегированном положении. Однако возраст уже давал о себе знать: Жолбарыс все чаще был прикован к письменному столу. Это не мешало ему посещать официальные мероприятия, принимать делегации из мусульманских стран и продолжать программу студенческих обменов для синьцзянских беженцев из Турции. Расходы на этих студентов казались Министерству иностранных дел чрезмерными, но в Тайбэе считали их оправданными: пока Иса и Эмин поднимали знамя независимости, националисты должны были «взращивать лояльность» своих зарубежных эмигрантов.

В середине 1960-х ситуация снова изменилась. В 1965 году Эмин умер в Стамбуле, и Иса попытался усилить личный контроль над движением Восточного Туркестана. В апреле того же года он выступил на Всемирном мусульманском конгрессе в Мекке и предложил резолюцию, призывавшую Тайвань признать независимость «Восточного Туркестана» и отказаться от «колониального» названия Синьцзян. Кроме того, мусульманские государства должны были оказать беженцам материальную и моральную поддержку. Когда представитель Сирии поддержал это предложение, националистический представитель Сунь Шэну немедленно заявил протест. На следующий день Саудовская Аравия, союзник Тайбэя, поддержала Суня, напомнив, что мусульмане должны приспосабливаться к условиям страны, в которой живут.

После первоначального замешательства Сунь перешел в наступление. Он напомнил собравшимся, что сам Иса был назначен националистическим правительством генеральным секретарем администрации Синьцзяна, а после падения материка лишь немногие «честолюбивые карьеристы» вроде него отказались поддерживать законное правительство Китайской Республики. Именно здесь два десятилетия существования канцелярии Жолбарыса принесли Тайбэю важный риторический выигрыш. Сунь мог сказать, что на Тайване уже есть Канцелярия председателя правительства провинции Синьцзян, которую возглавляет уйгурский мусульманин Жолбарыс-хан, помогающий беженцам и готовящий возвращение утраченной территории. Самый сильный удар по Исе заключался в напоминании о его собственной долгой службе националистам: Тайбэй представлял его не как независимого лидера Восточного Туркестана, а как бывшего кадра, которого китайское правительство «взращивало и наставляло» десятилетиями.

Тем временем Жолбарыс получил неожиданную возможность усилить свои позиции. Голод времен Большого скачка и последующие кампании преследований привели к появлению новой волны из 701 беженца из Синьцзяна, оказавшихся в Пакистане и Афганистане. Особое значение среди них получил Сабик, уроженец Яркенда. Когда-то он состоял в организациях Националистической партии, был состоятельным человеком, но после 1949 года пережил аресты, конфискации и бегство через Афганистан. Оказавшись в Кабуле, он столкнулся с давлением местных властей, требовавших либо возвращения в Синьцзян, либо переселения в другую страну. Американцы посоветовали ему связаться и с Исой в Стамбуле, и с националистическим посольством в Анкаре.

Жолбарыс сразу понял значение Сабика. Тот напоминал Вахада: бывший лояльный националист, который в эмиграции мог легко перейти в лагерь антиханьского Восточного Туркестана. Кроме того, Сабик происходил из Яркенда, где Иса прежде имел сильные позиции. Когда Иса не спешил отвечать, Жолбарыс начал действовать сам. Он убеждал Министерство иностранных дел, что помощь этим беженцам будет иметь большое политическое значение: в момент крайней нужды Иса и Эмин их бросили, а Тайбэй мог показать себя настоящим покровителем синьцзянцев. Жолбарыс хотел привезти их на Тайвань, но министерство склонялось к переселению в Турцию, готовую оплатить переезд.

Однако вмешательство Исы разрушило этот план. Получив от него резкую отповедь за переписку с Жолбарысом, Сабик передумал ехать в Турцию: он понял, насколько глубок раскол внутри синьцзянской эмиграции, и решил, что в турецкой общине под влиянием Исы ему будет трудно ужиться. Он спросил Жолбарыса о возможности переезда в Саудовскую Аравию, но и этот путь оказался непростым. Пекин, узнав о турецком предложении, начал давить на Кабул, чтобы беженцам разрешили остаться в Афганистане. В данном случае коммунисты, как ни странно, тоже старались не допустить попадания этих людей в сферу влияния Исы.

Для Жолбарыса Афганистан оказался удобнее Саудовской Аравии. Тайвань не хотел брать на себя расходы массового переселения, а в Саудовской Аравии существовали сильные связи с Исой. В Кабуле же Сабик мог стать националистическим агентом среди новых беженцев из Синьцзяна. Так Афганистан превратился в очередное поле борьбы между Исой и Жолбарысом. Люди Исы распространяли слухи о вреде националистических паспортов, обещали бесплатные поездки в хадж тем, кто переселится в Турцию, и показывали письма из Стамбула о якобы благополучной жизни под покровительством Исы. Жолбарыс в ответ просил Тайбэй выделить помощь сторонникам Сабика. К 1967 году, когда Иса добился поддержки ООН для переселения этой группы в Турцию, только 235 из 701 беженца приняли предложение. Остальные либо ушли в Советский Союз, либо перебрались на Тайвань, либо остались в Кабуле. Сабик в документах Жолбарыса стал «тайным агентом и контактным лицом в Афганистане».

В следующие годы Сабик действительно превратился в важный противовес Исе на Ближнем Востоке. Он перемещался между Ираном, Иорданией, Саудовской Аравией, Афганистаном и Тайванем, получая все более крупные суммы для работы с беженцами. В 1969 году на его иранский счет поступило 25 тысяч долларов, что неизбежно вызвало обвинения в присвоении средств. Сын Жолбарыса провел расследование и, по крайней мере формально, снял с него обвинения. В том же 1969 году число синьцзянских беженцев в Афганистане резко выросло до 12 тысяч, во многом из-за хаоса Культурной революции. Жолбарыс поручил Сабику разработать планы помощи этой общине, а архивы того времени заполнились просьбами о поддержке. Чаще всего помощь выделялась — от ста до шестисот долларов на человека.

К концу 1960-х положение Жолбарыса заметно укрепилось. Сын бывшего губернатора Масуда Сабри, прежде близкий к Исе, разорвал с ним связь и захотел посетить Тайвань. Расширялась и сеть людей Жолбарыса на Ближнем Востоке. Тогда он решил задействовать своего главного союзника — Делильхана Хаджи, бывшего казахского партизана и сына прежнего министра финансов националистического Синьцзяна. Делильхан жил в Сринагаре, вел переписку с Жолбарысом, несколько раз посещал Тайвань как официальный «представитель» Синьцзяна, а также ездил в Афганистан для связи с Сабиком. В 1969 году он сделал самый важный шаг: вместе с братом покинул Сринагар, где прожил девятнадцать лет, и переехал в Стамбул — прямо на территорию Исы.

То, что Делильхан увидел в Турции, ему не понравилось. Казахская молодежь второго поколения быстро ассимилировалась в турецкую культуру, уйгурские эмигранты в Стамбуле жили заметно лучше, чем казахи, фактически запертые в бедной сельской Анатолии. Делильхан обвинил Ису в присвоении помощи ООН и в преувеличении своей роли в сопротивлении коммунистам. Он напоминал, что Иса и Эмин покинули Синьцзян еще до прихода коммунистических войск, тогда как он сам, его отец, Жолбарыс и Оспан Батыр (на фотографии слева) продолжали вооруженную борьбу. Владея казахским, турецким, китайским, урду и английским, Делильхан быстро связался с турецкими властями и начал добиваться лучших условий для казахской общины.

Для Исы появление Делильхана стало серьезной проблемой. У него не было ответа на авторитет человека поля боя, которого казахская молодежь знала по героическим рассказам об Оспан Батыре, Жолбарысе и антикоммунистическом сопротивлении. После переезда Делильхана в Стамбул внутри эмигрантского сообщества возник новый раскол, подготовленный многолетней работой Жолбарыса с Тайваня. Делильхан открыто хвалил Жолбарыса и националистическое правительство, поддерживал студенческие обмены вплоть до 1980-х годов и постепенно стал патриархальной фигурой для казахов Турции.

В долгой перспективе именно эта линия оказалась особенно важной. Под покровительством Делильхана (на фотографии справа) многие казахские семьи перебрались из сельской Анатолии в Стамбул, разбогатели на производстве термопластичных полимеров и со временем стали численно и экономически сильнее уйгурской эмигрантской общины. Для третьего поколения казахов Турции героями стали Делильхан и Оспан Батыр, а связь Ассоциации беженцев Восточного Туркестана с ее основателем Исой почти исчезла. Но за этим новым казахским пантеоном стояла подготовительная работа Жолбарыса — человека, который со своего острова изгнания годами создавал альтернативную сеть лояльностей против Исы и Эмина.

27 июля 1971 года Жолбарыс-хан умер во сне в Тайбэйском госпитале ветеранов. Ему было восемьдесят три года. Чан Кайши написал надпись для его могилы, восхваляя многолетнюю верность центральному правительству. Но главная историческая роль Жолбарыса, вероятно, началась не до 1949 года, а после падения материка. Именно тогда он стал для Тайваня инструментом борьбы за синьцзянскую эмиграцию и за саму идею китайского суверенитета над Синьцзяном.

К моменту его смерти политические амбиции Исы Юсуфа Алптекина были во многом сорваны. Ассоциация беженцев Восточного Туркестана в Стамбуле так и не смогла стать единственным признанным голосом синьцзянских эмигрантов за пределами коммунистического блока. Жолбарыс, действуя с Тайваня, создал альтернативный центр притяжения для тех, кто был готов хотя бы формально признавать националистическую платформу. Даже если многие заявления о лояльности были продиктованы бедностью и нуждой, а не убеждениями, это не меняло результата: Тайбэй сохранял влияние среди беженцев и не давал Исе монополизировать их политическое представительство.

Иса имел серьезную фору. Он раньше начал работать с беженцами, перевез около двух тысяч уйгуров и казахов в Турцию, получил доступ к международным организациям и финансированию ООН. Но он не смог защитить свою аудиторию от давления двух китайских центров — коммунистического Пекина и националистического Тайбэя. Жолбарыс перекрыл устойчивый поток новых переселенцев в Турцию, сохранил важные связи в Афганистане и Кашмире, а затем через Делильхана Хаджи проник и в саму сферу влияния Исы в Стамбуле. Символическим итогом этой работы стало то, что всего за два месяца до смерти Жолбарыса националистическая пресса торжественно писала о прибытии на Тайвань пакистанского беженца Сейита Абдуллы и его семьи из восьми человек.

Делильхан во время встречи на Тайване с уйгурским лидером Жолбарысбеком. (Источник: Delilhan Canaltay “Çetin Zaman Zor Günler / Altaylardan İstanbul’a Göç Hatıraları”)

После смерти Жолбарыса Канцелярия председателя правительства провинции Синьцзян быстро потеряла значение. При его старшем сыне Яо Даохуне она еще подписала в 1977 году письмо президенту США Джимми Картеру с призывом не нормализовать отношения с Пекином, но дальше архивный след почти исчезает. По слухам, часть документов была уничтожена из-за опасений финансовых расследований. В 1988 году, когда Яо подал обычную заявку на новый служебный автомобиль стоимостью 600 тысяч йен, министерство решило закрыть канцелярию в течение года. К тому времени она уже выглядела как странный пережиток холодной войны, и демократизирующаяся тайваньская пресса легко высмеивала ее прежнюю деятельность.

Но для Чан Кайши это никогда не было шуткой. Пока Тайвань занимал «китайское место» в ООН, его фиктивный «губернатор» Синьцзяна помогал поддерживать политику «одного Китая». Так же как само существование националистического режима на Тайване мешало Вашингтону провести линию «двух Китаев», синьцзянское правительство в изгнании помогало закреплять китайские притязания — и националистические, и коммунистические — на исторически неханьский и слабо интегрированный регион. Оно не управляло Синьцзяном, но символически удерживало его внутри китайской политической карты.

В лице Исы и Эмина Националистическая партия столкнулась с реальной угрозой своему нарративу о законности китайской власти в Синьцзяне. Особенно опасным было то, что их этнопопулистская платформа выросла не вне националистического проекта, а внутри него. Раньше они служили китайскому государству и использовали язык автономии, народного представительства и антикоммунизма под покровительством Гоминьдана. Но в эмиграции они больше не были ограничены «невидимым потолком», который ханьские покровители ставили перед неханьскими политиками. Теперь им нужна была только аудитория, от имени которой можно говорить, — и они нашли ее среди синьцзянских беженцев в Турции и на Ближнем Востоке.

Именно поэтому Тайбэй в какой-то момент стал воспринимать организации Исы и Эмина в Стамбуле как угрозу более серьезную, чем самих китайских коммунистов. Пекин был врагом, но он, как и Тайбэй, защищал территориальную целостность Китая. А Иса и Эмин ставили под вопрос саму принадлежность Синьцзяна китайскому государству. В этом смысле националисты и коммунисты, несмотря на гражданскую войну и идеологическую ненависть, оказывались по одну сторону границы: оба режима не собирались признавать право Восточного Туркестана на отдельную политическую легитимность.

Поражение Исы и Эмина особенно заметно на фоне тибетского опыта. После восстания 1959 года около 80 тысяч тибетцев вместе с Далай-ламой бежали в Индию и создали правительство Тибета в изгнании. Тайбэй пытался воздействовать и на них: предлагал помощь, строительство школ, контакты с Комитетом по делам Тибета и Монголии. Но тибетское руководство в целом отвергло эти предложения. Далай-лама обладал собственным авторитетом, международной симпатией и значительными ресурсами, достаточными для поддержки эмигрантского сообщества. Тайвань не смог создать против него сопоставимого тибетского представителя.

У Исы и Эмина такой защиты не было. Панчен-лама, единственный потенциальный соперник Далай-ламы, остался в Китае и тем самым не создал альтернативного центра в эмиграции. В синьцзянском случае, наоборот, альтернативных центров оказалось слишком много: Иса, Эмин, Жолбарыс, Делильхан, Сабик, казахские вожди, тайваньская канцелярия, стамбульская ассоциация, афганские и кашмирские сети. Ни один из них не смог стать фигурой масштаба Далай-ламы. К тому же ислам в западном мире не вызывал той романтизированной симпатии, которую получал тибетский буддизм, а синьцзянская эмиграция была расколота по политическим, этническим и личным линиям.

Делильхан на Тайване с лидерами казахской общины Турции (1960) Источник: Delilhan Canaltay “Çetin Zaman Zor Günler / Altaylardan İstanbul’a Göç Hatıraları”

В результате ни Ассоциация беженцев Восточного Туркестана в Стамбуле, ни синьцзянское правительство в изгнании на Тайване не стали широко известными символами борьбы за Синьцзян. И именно такой исход устраивал обе китайские стороны. Сегодня, как отмечает Дэвид Бахман, не существует единой оппозиции и общепризнанного лидера, которого международное сообщество воспринимало бы как голос уйгуров или Синьцзяна так же, как Далай-ламу воспринимают как голос Тибета.

Тем самым ответ на главный вопрос лежит не только в самом Синьцзяне и не только в политике Пекина. Китайские коммунисты в 1950-е годы действительно провалились в попытке создать убедительный этнопопулистский порядок в Синьцзяне. Но Иса и Эмин не смогли превратить этот провал в международный политический нарратив, потому что против них работал не один Пекин, а еще и Тайвань. Жолбарыс-хан, бывший ордабеги Хамийского ханства, со своего острова изгнания помог разрушить альтернативную легитимность Восточного Туркестана. В этом, как и во многих других вопросах, голоса коммунистического Китая и «свободного Китая» неожиданно совпадали.