15 (26) декабря 1781 года русские морские офицеры, базировавшиеся в Горадувине в восточном Мазандаране, были приглашены на собрание близ Галугаха силами, верными Ага Мохаммад-хану Каджару, основателю династии Каджаров в Иране. Русские под командованием черногорского морского офицера, капитана Марко Войновича, прибыли почти пятью месяцами ранее, чтобы с одобрения Ага Мохаммада основать торговую факторию. Теперь они приняли приглашение Гаджи Мохаммада Аги Эмранлу присутствовать на обрядах Ашуры в память о мученической смерти имама Хосейна, его семьи и сторонников, которая произошла в 680 году.

Приглашение было ловушкой. Один из участников экспедиции, Карл фон Габлиц, оставил рассказ об этом эпизоде. Он утверждал, что Ага Мохаммад дал тайные указания местным старшинам установить дружеские отношения с Войновичем и «в какой-нибудь удобный момент попытаться захватить его в плен и принудить его разрушить поселение, начатое [русской экспедицией] на берегу Астрабадского залива». Фон Габлиц истолковал это предательство как пример иранского характера, говоря, что каджарский правитель «прибег к обычным персидским средствам, то есть к вероломству», чтобы задержать офицеров. В этом отношении он отражает часто используемый троп «восточной продажности», отмеченный Мюриэл Аткин в письмах русских консулов из Гиляна и Ширвана XVIII века. Несмотря на свои сомнения относительно приглашения, Войнович собрал своих офицеров и отправился в деревню чиновника, который его пригласил, Гаджи Мохаммада Аги. Русские офицеры так и не прибыли. Вместо этого члены свиты обнаружили, что они «окружены вооруженной толпой людей и удерживаются под стражей». Прибыли каджарские чиновники, сообщили им о приказах своего хана и потребовали разрушить их поселение.

Каджарские рассказы различаются как по тону, так и по объяснению причин ареста, но сам факт этой засады не вызывает сомнений. Хронист середины XIX века Реза-Коли-хан Хедаят называет Гаджи Мохаммада Агу Эмранлу командиром, который осуществил план, заявляя, что он «расстелил скатерть веселья с вином, так что головы этой компании без стыда разгорячились от опьяняющего пьянства, рассеивающего людей. Гаджи Мохаммад Ага осуществил захват, заключение в тюрьму и заковывание в кандалы Керафеса [от Graf, или граф, хан, то есть Войновича]. Астрабадцы взяли его и его спутников, заковали их в цепи и отвели их к шахзаде [будущему Фатх-Али-шаху]».

Решение арестовать Войновича и его людей и изгнать русских из их недавно созданной фактории в Горадувине означало внезапный поворот в каджарской политике по отношению к России. Оно становится тем более загадочным из-за возвращения русской Каспийской флотилии под командованием капитана Никиты Баскакова в конце 1782 года и его теплого приема Ага Мохаммадом. К апрелю 1783 года каджарский хан предоставил русским право торговать и селиться на том же участке земли, который они занимали при Войновиче. Он писал Баскакову: «Относительно проезда купцов и предоставления им Горадувина ... я проявил к ним благодеяние и милость и приказал всем местным землевладельцам прилагать усилия в делах помощи и удовлетворения того, что требуется для строительства их поселения», чтобы вести там торговлю. В декабре 1782 года Ага Мохаммад приказал армянским и иранским купцам покинуть другие порты и действовать только из Горадувина. Он также вложил сумму, эквивалентную двадцати тысячам рублей, в компанию купцов, чтобы те торговали там от его имени. Так что же вызвало разрыв между двумя сторонами в 1781 году?

На этот вопрос можно найти несколько возможных ответов. Один ранний каджарский источник упоминает угнетение населения Мазандарана русскими, которые «принуждали малоимущих людей деревень и сельских местностей Ашрафа сеять их зерно и поставлять стада, которых они желали».

Не менее важно и то, что каджарские источники жалуются на русское вероломство и военную угрозу Астрабаду. Эта опасность стала возможной благодаря предварительному планированию и подготовке карт. В многочисленных хрониках, созданных для каджарского двора, русское присутствие в регионе и торговая деятельность характеризуются как простой предлог, скрывавший более зловещие мотивы завоевания. Войнович, который в этих источниках всегда известен как Керафес-хан, утверждал, что его интересует только торговля, одновременно прося землю, на которой можно было бы вести это дело. Он обратился к Фатх-Али-хану, «покровителю мира, который по поручению своего славного дяди обладал властью в Мазандаране, [говоря], что будет достаточно участка земли ... чтобы в этом округе они могли построить здания».

Мохаммад-Таги Саруи, написавший официальную историю Ага Мохаммада под покровительством Фатх-Али-шаха, прямо выразил свое подозрение относительно русских мотивов. Он отмечает, что группа русских прибыла в Решт в конце правления Карим-хана Занда (ум. 1779), откуда направилась на восток к главным центрам Мазандарана. «В каждом месте они наблюдали дороги, поля, условия, события, жилища, пастбища, горы и равнины этого региона. Они создавали планы городов и изображения диких зверей и птиц на страницах [своих журналов] и иллюстрированные донесения». Саруи особо обращает внимание на географические исследования русских чиновников, предположительно включая экспедиции Самуэля Готлиба Гмелина для Академии наук в 1770-х годах и собственное картографирование Войновича в Астрабадском заливе в 1781 году. Саруи провел четкую линию между этой деятельностью и тайным планом завоевания. Он писал: «Их целью было получение сведений и завоевание страны». Каджарские придворные авторы понимали предложение о торговом учреждении и взаимном обмене как уловку, предназначенную для того, чтобы ослабить бдительность их командиров и позволить русским офицерам вести работу по сбору разведывательных сведений, включая картографию. Проведенные ими исследования должны были заложить основу для нападения на Астрабад.

Этот нарратив позволяет по-новому осмыслить то, как каджарские чиновники воспринимали Российскую империю и ее мотивы на Каспийском море в постсефевидскую эпоху. Руди Матти отметил экспедицию Войновича как один из серии все более частых контактов во второй половине XVIII века. Эти встречи включали российское выстраивание союзов с правителями Талыша и переговоры о протекторате с Хедаят-Аллах-ханом Гиляна в 1770-х и 1780-х годах. Матти отмечает растущую сложность взглядов иранской элиты на Россию в XVIII и XIX веках. С одной стороны, иранские принцы и бюрократы воспринимали быстрое расширение и реорганизацию российского государства, начавшиеся при Петре I и продолжившиеся при Екатерине II, как модель для воспроизведения в Иране. С другой стороны, российский экспансионизм принес Ирану военное поражение и уступку территории на Кавказе к 1828 году, создав чувство угрозы, потери и унижения. Как и в большинстве работ по этой теме, внимание Матти больше сосредоточено на текстах периода после 1804 года и начала войны на Кавказе. Марьям Эхтиар отмечает сходное сочетание страха и настоятельной потребности в реформах по российскому образцу. Эти две установки были взаимосвязаны и подпитывали друг друга. В обеих этих работах анализ каджарских текстов о России начинается с правления Фатх-Али-шаха или с реформаторских проектов Аббаса Мирзы. Мазиар Бехруз рассматривал экспедицию Войновича 1781 года как первый серьезный контакт Каджаров с Россией. 

Решение арестовать Войновича и его эскадру опиралось на совокупность давно формировавшихся знаний о Российской империи, сложившихся вдоль побережий Каспийского моря в XVIII веке. Эти знания были получены дипломатическими миссиями и картографическими съемками 1710-х годов, которые заложили основу для вторжения Петра I на южные берега Каспия и военного контроля над ними после распада Сефевидской империи. С потерей территории в пользу России и отдельным миром Санкт-Петербурга с османами в персоязычных историях того периода возник нарратив о русском вероломстве и агрессии. Столкновение с русскими силами в Гиляне породило чувство предательства и представление о безграничной экспансионистской амбиции петровского государства. Последующая оккупация Ширвана, Дагестана и Гиляна и конкуренция за контроль над каспийским побережьем лишь углубили это впечатление, которое распространилось из придворных сочинений в сефевидско-реставраторские исторические труды, созданные вне центров военной и политической власти. Оккупация зависела от производства разведывательных сведений и карт, и их создание началось еще до 1722 года.

Однако для претендующих на власть правителей иранского севера, включая Каджаров Астрабада, отношения с Россией также открывали возможность получения доходов через заморскую торговлю в то время, когда в других частях Ирана происходил экономический крах. Эта торговля иногда приносила железо, монеты и оружие, несмотря на попытки Санкт-Петербурга запретить их вывоз. Все эти товары были необходимы в многосторонних конфликтах постсефевидского Ирана. Каджары вступали в контакты с российскими дипломатами для продвижения торговли начиная с 1750-х годов. К 1780-м и 1790-м годам Ага Мохаммад проводил последовательную политику по отношению к России на Каспийском море, исходя из того, что единственными законными интересами Романовых там были торговые, при этом он решительно выступал против строительства укреплений или производства разведывательных сведений, включая картографирование. Эти запрещенные виды деятельности понимались как предпосылки завоевания. В результате укрепленная фактория, построенная Войновичем, была разрушена, тогда как Баскаков был вновь принят, и торговля возобновилась в течение года.

Картографирование и размещение артиллерии на берегу усиливали каджарское восприятие угрозы, вызывая воспоминания о 1720-х годах. Несмотря на это, Ага Мохаммад-хан надеялся сохранить доступ к российским товарам и перенаправить доходы от торговли из портов, удерживаемых соперничающими правителями. На этом раннем этапе эти два конкурирующих понимания Российской империи заставляли Каджаров искать трудный баланс между конфронтацией и уступками в отношениях с морскими эскадрами, прибывавшими с севера.

В июле 1722 года Петр Великий прибыл в Астрахань, в дельту Волги. Оттуда он планировал начать вторжение в северный Иран, используя сухопутные маршруты через Кавказ и морской путь через Каспий. Он поручил составить манифест Дмитрию Кантемиру, который перешел к нему на службу из османской Валахии. Кантемир занимался полемическими трудами об османах и исламе и использовал свое знание ближневосточных языков в работе печатника от имени Российского государства. В манифесте император изложил свой casus belli — формальное основание для войны. Он ссылался на нападение на Шемаху в Ширване, то есть на город в составе Сефевидского Ирана. Этот город был разграблен повстанцами с Северного Кавказа, выступавшими против власти шаха; при этом пострадали и русские купцы, потерявшие, как утверждала российская сторона, более четырёх миллионов рублей товарами и деньгами. Поскольку Россия так и не получила “удовлетворения” за этот ущерб, Пётр объявил, что намерен наказать повстанцев и, что звучало особенно удобно, защитить авторитет шаха.

Хотя кампания оправдывалась необходимостью карательных действий против лезгин за эти нападения, Петр также утверждал, что действует от имени самих Сефевидов. Он заверил Тахмаспа II, сефевидского претендента, который тогда искал убежища на севере от афганских сил гильзаев в Исфахане, что ни одному из его подданных или их домов не будет причинен вред и что офицеры получили строгие приказы наказывать злоупотребления со стороны своих солдат. Таким образом, кампания 1722 года была представлена как защита русских подданных, торговавших в Иране по условиям договора 1718 года с шахом Солтаном Хосейном. Но она также подавалась как усилие по восстановлению законной власти Сефевидов на Кавказе и вдоль каспийского побережья.

К следующему лету армия Петра заняла крупные города между Дербентом и восточным Гиляном. 12 (23) сентября 1723 года в Санкт-Петербурге был подписан договор с представителями Тахмаспа. Согласно его условиям, шах признавал постоянный российский суверенитет над каспийскими берегами, простиравшийся на восток до Астрабада, и обязался поставлять лошадей, верблюдов, хлеб, мясо и соль для содержания русских войск по фиксированным ценам. Эти уступки оправдывались дружбой между двумя монархиями и приверженностью России восстановлению власти Сефевидов в других частях Ирана. Вмешательство Петра представлялось необходимым только потому, что шах Солтан Хосейн, последний признанный сефевидский правитель и отец Тахмаспа, был «не в состоянии добиться справедливости в связи с этим беспорядком [набегами на Шемаху]». Однако русские войска стремились лишь «помочь против мятежников и врагов и защитить его [Тахмаспова] персидский престол» и должны были сотрудничать с иранским претендентом, чтобы привести все остальные провинции под «мирное владение Персидского государства».

Несмотря на эту риторику, двор Петра начал подготовку к российской экспансии через Каспийское море еще до 1722 года. Многочисленные историки отмечали, что интерес Петра к расширению контактов с Ираном вырос в 1710-х годах, движимый желанием царя исключить османов из региона, получить больший контроль над торговлей шелком с Западной Европой и обезопасить степи между Кавказом и Крымским ханством. По мере того, как победа над Швецией в Северной войне (1701–1721) становилась несомненной, Петр ускорил контакты с Ираном, чтобы создать устойчивый торговый путь через Россию по каспийско-волжско-балтийскому маршруту. Этот проект начался в 1715 году с отправки Артемия Волынского с миссией в Исфахан для переговоров о постоянном торговом договоре с шахом Солтаном Хосейном. Волынский провел следующие три года в поездках и переговорах с шахским двором, достигнув соглашения в июле 1717 года, которое ускоряло поездки русских купцов в Иран, обеспечивало им безопасность на дорогах в Шемаху и обратно, гарантировало им свободу передвижения без чрезвычайных дорожных пошлин и позволяло им покупать и продавать шелк независимо от официальных представителей шаха в Гиляне и Ширване.

Петр также приказал Волынскому собирать военные и политические разведывательные сведения, и посол включил рекомендации царю, имевшие последствия для последующих военных кампаний на Каспии. Петр приказал своему посланнику развивать отношения с местным христианским населением как торговыми партнерами, выступать за антиосманский союз и изучать географию региона с точки зрения его торговой и военной инфраструктуры. Волынский сообщал о «слабости» сефевидской власти на севере и о возможностях проецирования там российской силы, даже если он определял независимость Тарковского шамхальства в Дагестане и географию этого региона как препятствия для экспансии. Он предвидел хаос внутри Ирана, и его донесения изображают состояние «беспорядка» в сефевидских владениях. Он уверял царя в невоенном характере населения Гиляна и легкости победы там. К моменту кампании 1722 года Волынский был назначен первым губернатором новой Астраханской губернии на северной окраине Каспия. Оттуда он занимался организацией, строительством кораблей и другой логистикой кампании в Иран в рамках подготовки к прибытию Петра.

Чтобы лучше продвигать стратегические и экономические цели российского двора, Петр начиная с 1715 года санкционировал серию экспедиций для изучения, исследования и картографирования Каспия и окружающих земель. Эти миссии были максимумом того, чего можно было достичь, пока продолжалась война со Швецией, но они были частью более крупного проекта по получению доступа к азиатским рынкам через Иран в Индию, который включал организацию торговой компании и военное планирование.

Картографирование и географические сочинения о Каспии создали основу, которая позволила расширить российскую власть в 1720-х годах. Федор Соймонов, участвовавший в двух экспедициях под командованием капитан-лейтенанта Карла ван Вердена для картографирования и описания Каспия в 1719 и 1720 годах, ясно связывал производство географического знания с российской экспансией. Он отметил обеспокоенность Волынского необходимостью обезопасить южные рубежи России вокруг Каспия, добавив, что это «невозможно из-за недостатка знания путей, гаваней и берегов». Он также считал эти миссии ценными для купцов, которые ранее ходили через Каспий «во тьме». Весной 1719 года Соймонов возглавил один из пяти кораблей, специально построенных для этой миссии в Казани и Астрахани. Он отправился в путь в составе более крупной экспедиции, к которой также прикомандировали 150 морских солдат из Астраханского гарнизона. Когда они плыли вдоль западного берега Каспийского моря, моря и береговая линия были «подробно нанесены на карту капитаном фон Верденом». Соймонов хвалил работу своего командира за точное картографирование пути от входа в Волгу до Гиляна. Его рассказ о двух путешествиях включал эпизоды встреч с местными элитами, опасности моря с его немногими естественными защищенными гаванями, кроме Баку и Астрабада, и сильными штормами, а также топографические описания земель вокруг моря. На восточном направлении похожая попытка закончилась катастрофой. В 1714–1717 годах Александр Бекович-Черкасский возглавил русскую экспедицию в Хиву, целью которой было закрепиться на торговых путях в Центральную Азию и далее — в Индию. Однако поход провалился: войска Бековича-Черкасского были разгромлены, а значительная часть участников экспедиции была убита по приказу хивинского хана Шир Гази. Несмотря на эту неудачу для российского двора, миссии предоставили одни из первых подробных карт восточных берегов Каспия, накапливая знания, на которые могли опираться последующие проекты экспансии.

К 1724 году русские войска под командованием Михаила Матюшкина заняли Гилян, а дипломаты добились признания российской власти там по договору с Тахмаспом II, что ознаменовало резкое усиление российского участия в делах Каспия и контроля над ним. В результате русские офицеры выстроили новые сети отношений с местными правящими и экономическими элитами.

При Матюшкине картографирование стало важным инструментом управления. В 1726 году его штаб подготовил карты, включая «Карту некоторых частей Персидского государства, состоящих из провинций Гилян, Гаскар, Кутум [восточный Гилян] и Астара». Эта карта принимает перспективу русских чиновников, прибывающих с севера, помещая горы Альборз в верхней части карты, а Каспий — в нижней. Хотя ей недостает точности карт, выполненных Войновичем в 1780-х годах, она сосредоточена на ключевых особенностях, необходимых для оккупации и контроля провинции, показывая реки и горы как полностью отделяющие регион от остального Ирана. На карте не показаны дороги или перевалы, ведущие на юг. Это подчёркивает, что каспийское побережье было фактически отделено от внутренних районов — положение, которое позднее было юридически закреплено договором 1723 года. Карта определяется своим вниманием к воде. Она сосредоточена вокруг лагуны в Энзели, где каждая река и ручей уходят вглубь суши, соединяя ее с ключевыми городами внутреннего Гиляна. Другие карты включали основные дороги через горы, сходившиеся к городским центрам, таким как Решт, Казвин и Ардебиль, а также устья рек вдоль побережья в Талыше.

С возвышением Надир-шаха и растущими трудностями поддержания оккупации Российское государство добилось второго договора в Реште в 1732 году, обменяв контроль над стратегически ценной территорией на права беспошлинной торговли и постоянное дипломатическое присутствие. 

За почти шестьдесят лет между падением Сефевидов и арестом Войновича вдоль каспийского побережья Ирана укоренились два отдельных представления о России. Во-первых, официальные афшаридские хронисты, а также историки, не связанные с двором и лояльные Сефевидам, истолковывали оккупацию 1720-х годов как предательство, которое демонстрировало ненадежность России, стремившейся завоевать иранские земли. К 1780-м годам Каджары истолковывали картографирование как инструмент этого проекта. Во-вторых, Каджары и другие стали видеть в русских источник богатства в период экономического краха к югу от Альборза. Они приветствовали экономические отношения через Каспийское море, одновременно сохраняя прежние подозрения в отношении прямой российской силы.

Константинопольский договор между Россией и Османской империей, заключенный в июне 1724 года, изменил положение Тахмаспа II. Эрнест Такер отметил стимулы, которые были у османского правительства для заключения мира: он приносил стабильность восточным пограничным землям и позволял им закрепить территориальные приобретения в Южном Кавказе и Азербайджане. Менее чем за год до этого Тахмасп признал потерю каспийских берегов в обмен на «помощь против мятежников и врагов» и защиту своих притязаний на престол в Исфахане. Обе стороны обязались действовать вместе «против мятежников и сделать все возможное, чтобы изгнать их и оставить шаха в мирном владении Персидским государством». С сефевидской точки зрения соглашение, заключенное в Константинополе, выявило неискренность российских обязательств по восстановлению их законной власти в Иране.

К ноябрю–декабрю 1724 года Тахмасп ответил на это предательство призывом к ведущим фигурам Гиляна подняться и изгнать русских. Он приказал собрать силы в Гаскаре, Астаре, Даштванде и других местах Талыша и направить их на Решт, чтобы «разбить и устранить врагов». Чувство предательства, лежавшее в основе этого решения, очевидно из труда Махди-хана Астарабади, писавшего под покровительством Надир-шаха. Согласно его рассказу, Тахмасп отправил свое посольство в Санкт-Петербург, чтобы попросить помощи во время османского и афганского вторжений. В ответ русские направили свои корабли в Решт, где построили крепость сразу за пределами города. Но «весь Дар аль-Марз [каспийские провинции] между Ниазабадом [в Дагестане] и Астрабадом» был уступлен в обмен на помощь в восстановлении сефевидского правления. Вместо этого русские «протянули руку завоевания, заявили право на власть и поручили [управление Гиляном] своему великому командиру с десятью тысячами человек». В результате шах сплотил местных землевладельцев, которые попытались изгнать их, атаковав русских в Реште с двух сторон. Русские, писал Астарабади, отразили этот вызов и провели два года в полном контроле над регионом. В течение этого времени они правили и забирали доходы дивана себе. В 1726 году они столкнулись с восстанием под предводительством дервиша-каландара на востоке Гиляна, которое также не смогло вытеснить оккупационные армии.

Этот эпизод стал источником важного нарратива, который позднее мог повлиять на Ага Мохаммад-хана в 1781 году: представления о России как о державе, стремящейся к агрессии и завоеванию Ирана. В изложении Астарабади обещания Петра I о союзе и поддержке шаха выглядели не как искренняя помощь, а как удобный предлог для ввода войск, оккупации иранских земель и захвата местных доходов. Позднее этот взгляд перешёл в труд Мирзы Мохаммада Халила Мараши, связанного с марашийско-сефевидской традицией в Мешхеде. Он прямо писал, что «компания русов прибыла морем в Табарестан с целью завоевания Гиляна», и включал русское вторжение в ряд поражений Тахмаспа II перед возвышением Надира. При этом Мараши не стал подробно пересказывать весь ход событий, а сослался на Астарабади, тем самым передав дальше уже сложившийся образ России как агрессивной и двуличной силы.

Понять, как этот образ дошёл до Каджаров Астрабада, нетрудно. Каджары были тесно связаны с марашийским проектом восстановления Сефевидов: Мохаммад Хасан-хан, отец Ага Мохаммад-хана, служил при марашийско-сефевидском дворе в Мешхеде, а сами Мараши использовали и афшаридские версии рассказов о русском присутствии в Иране. Кроме того, первый каджарский придворный хронист Мохаммад-Таги Саруи был связан с Махди-ханом Астарабади и опирался на его стиль при написании собственной истории. Поэтому к концу XVIII века в политической среде северного Ирана уже существовала устойчивая память о России как о силе, которая под видом союза и защиты вмешалась в дела Ирана, заняла его территории, присвоила доходы и затем через Константинопольский договор 1724 года фактически признала османские притязания на западные и северо-западные области страны.

Если иранские правители на севере рассматривали Россию как экспансионистскую, они тем не менее находили ценность в торговых сетях, сформировавшихся вокруг российского консульства в Гиляне — сначала в Реште, а затем, после восстановления в 1750 году, в Энзели. А. И. Юхт изучил объем торговли в Астрахани во второй половине XVIII века. Хотя он отмечает резкое падение торговли после убийства Надир-шаха в 1747 году и вновь во время зандско-каджарско-афганского конфликта 1750-х годов, объем обмена через Каспий резко вырос в 1770-х и 1780-х годах. В 1787 году, всего через год после того, как Ага Мохаммад окончательно захватил Гилян и укрепил свою власть над южным берегом моря, поступления таможни в Астрахани достигли 1,34 миллиона рублей.

Хотя на Каспии обменивались многими товарами, экспорт шелка из Гиляна и Ширвана составлял наибольшую долю. В апреле 1777 года консул Григорий Мерк сообщил в Торговую коллегию (предшественницу Министерства торговли), что производство шелка быстро выросло в период относительной стабильности эпохи Зандов — в Гиляне с 1759 по 1779 год. Если в 1740-х годах, во время присутствия Британской русской компании в Гиляне, Иран производил только тридцать тысяч манов шелка, то теперь, по словам консула, он производил сто тысяч. Эти цифры трудно проверить, однако оценка Мерка совпадает с оценкой Ходжи Саркиса, бывшего зандского таможенного агента в Реште, который в 1767 году информировал Британскую Ост-Индскую компанию о торговле каспийского побережья. К середине 1780-х годов в Астрахань ежегодно поступало тридцать тысяч пудов, то есть 541,7 тонны или 83 338 манов, шелка. Это количество почти равно оценке Виллема Флора примерно в шестьсот тонн, ежегодно производившихся на пике сефевидской торговли шелком, и значительно превышает оценки производства позднего сефевидского периода. В период экономического краха по всему Иранскому плато географическая защита гор Альборз и густых лесов, а также спрос на иранские товары в России создали в Гиляне редкий остров процветания. В результате Самуэль Готлиб Гмелин оценивал ежегодный доход автономного правителя Гиляна в два миллиона рублей в начале 1770-х годов.

Каджары имели периодические контакты с консульством и купцами в Гиляне, по крайней мере с 1750-х годов. После того как Мохаммад Хасан-хан впервые захватил регион в 1752 году, он конфисковал товары русских купцов и дипломатов для финансирования дальнейших кампаний. Судебный спор между армянским купцом иранского происхождения Лукой Ширвановым и его торговым агентом выявил, что бриллианты, купленные за счет Ширванова, были захвачены Мохаммадом Хасаном примерно в то время. По словам агента, каджарский командир взял два бриллианта стоимостью пять тысяч рублей после того, как потребовал передать их в консульстве. Каджарский сардар так и не компенсировал ему эти товары. Несмотря на этот эпизод, торговля между Рештом и юго-восточным Каспием продолжалась, и эти контакты могли вызывать дальнейшую напряженность между консулом Петром Чекалевским и Мохаммад Хасаном. Указ Торговой коллегии консульству от 1755 года запрещал купцам ездить в Астрабад. Это решение было принято в ответ на спор с фактором, работавшим от имени Мохаммад Хасана.

Несмотря на это, контакты продолжались, а российский интерес к юго-восточному Каспию рос на протяжении 1770-х годов. К сентябрю 1771 года Гмелин рекомендовал создать факторию в Мазандаране. Он с оптимизмом писал о потенциале торговли хлопком и шелком, а также о пригодности региона для поддержки поселения с выращиванием риса. Особенно важно, что он обнаружил индийские товары на мазандаранских рынках по низким ценам, что открывало перспективу для азиатской транзитной торговли к Волге. Процветающие шелковые рынки Гиляна и эпизодические контакты между находившимися там русскими и юго-восточным Каспием создавали мощный стимул для российского двора, астраханских торговых домов и Каджаров расширять отношения.

Ага Мохаммад-хан столкнулся с экспедицией Войновича на раннем этапе своего возвышения к власти. После поражения своего отца в 1758 году Ага Мохаммад провел короткий период среди туркмен-йомутов, прежде чем отправиться в Шираз в качестве заложника Карим-хана в начале 1760-х годов. После смерти вакиля в 1779 году он бежал к каспийскому побережью и начал укреплять свою власть над каджарскими землями вокруг Астрабада, ведя ряд кампаний против своих сводных братьев. К 1785 году он победил их и выдержал зандскую осаду Астрабада, внезапно став преобладающей силой в Иране и двинувшись на Исфахан и Гилян. Его шаткая власть над регионом и частые военные вызовы требовали от него поиска новых источников дохода. 

Однако Ага Мохаммад-хан признавал лишь ограниченную законную сферу российских интересов в Иране. Его взгляды становятся ясными из более позднего документа, в котором он требовал подчинения Ираклия II Картли-Кахетинского, то есть восточной Грузии, и отвергал статус Тифлиса, или Тбилиси, как вассальной монархии царей по Георгиевскому трактату 1783 года. Ага Мохаммад отправил это письмо либо в 1795, либо в 1796 году, примерно во время своей кампании против Ираклия и разграбления Тифлиса. После этой кампании он вступил на престол как шах в Муганской степи. Порицающий грузинского царя за его договор с Россией, он заявлял, что русские давно торговали с Ираном, но их «дела состоят только в купеческой торговле». Он отказался признавать какие-либо территориальные притязания или отделение восточной Грузии от иранских владений. В рамках такого понимания Россия не должна была быть полностью исключена из Кавказа и каспийских берегов, поскольку ее ценность как торгового партнера была значительной. Но он стремился сузить масштаб их присутствия до сугубо экономического. Он намеревался разорвать связи Санкт-Петербурга с его партнерами среди правящих элит Кавказа и Каспия и утверждал территориальные притязания на всю бывшую Сефевидскую империю.

Российский интерес к юго-восточному углу Каспийского моря быстро вырос в 1770-х годах, чему способствовал потенциал фактории в этом месте как торгового перевалочного центра между Астраханью, Центральной Азией, Ираном и Индией. Йомутская миссия в Санкт-Петербург помогла усилить этот интерес, как и дальнейшее расширение промыслового рыболовства, охоты на тюленей и торговли нефтью. Фон Габлиц ясно показывает возможность, которую видели ключевые фигуры в российской столице: они считали, что вовлечение западноевропейских держав в Американскую войну за независимость создало вакуум, который позволял России получить преобладающую долю южноазиатских товаров, поступавших в Европу.

Усилия по выходу к юго-восточному Каспию должны были возглавить военные офицеры, и они начались с географических исследований. К 1777 году Потемкин запросил императорский указ, разрешавший морскую экспедицию к восточному берегу и обследование пастбищ казахских, кочевников, надеясь улучшить торговые пути к узбекским ханствам через Мангышлак. В следующем году Потемкин поставил генерала Александра Суворова во главе строительства флотилии в Казани и Астрахани. Войнович, предположительно известный Суворову по службе в Средиземном море во время русско-османской войны 1768–1774 годов, получил командование этой эскадрой, подчиняясь напрямую Потемкину. Его приказы требовали от него защищать русских купцов вдоль западного побережья Каспия, сохраняя при этом секретность по мере продвижения к Астрабаду для устройства фактории.

Войнович провел обширные исследования географии восточного Каспия, прежде чем остановиться на Ашрафе, как предполагаемом месте для поселения. Признавая экономический потенциал охоты на тюленей на острове Огурджа, он отказался от строительства там из-за затоплений, песчаной почвы, непригодной для земледелия, и риска туркменских набегов с моря. В конечном счете он выбрал Ашраф из-за безопасных гаваней в Астрабадском заливе и связей с торговыми маршрутами в Хорасан и Центральный Иран. Он также с воодушевлением писал о местных ресурсах, которые могли бы поддерживать крупное поселение рисом, фруктами и тутовыми деревьями. Это поселение позволило бы производить шелк-сырец. Хотя просьбы об уступке Ашрафа были отклонены, в итоге это было разрешено в Горадувине, дальше на восток вдоль побережья, близ Галугаха. Строительство там началось осенью 1781 года и включало лазарет, склады, казармы, дома для купцов, пристань, бани, пекарню и другие здания на этом месте. Ожидая одобрения Ага Мохаммада, офицеры Каспийской флотилии создали серию карт Астрабадского залива.

Строительство укрепленной базы в Горадувине и изготовление карт активировали каджарские подозрения в отношении российского экспансионизма. Подобно тому как Астарабади комментировал российское укрепление близ Решта как провокацию и признак намерений Петра захватить Гилян, каджарские историки отмечали сходные строительные проекты близ Астрабада. Согласно позднейшему каджарскому хронисту Мохаммаду Хасан-хану, Этемад ас-Салтане, хан приказал арестовать эскадру и разрушить крепость, когда Войнович велел доставить пушки с кораблей на берег. Они представляли опасность для самого населения Астрабада, если бы русские двинулись на город с артиллерией. Карл фон Габлиц объяснял их арест «завистью других персидских ханов ... они убедили его [Ага Мохаммада], что целью России было [нечто] иное, чем установление торговли, и что они подготовили там армию для завоевания Персии». Такие подозрения явно широко распространились по региону и должны были получить больше доверия с созданием артиллерийских батарей в Горадувине. Уже в конце 1790-х годов Саруи написал свой рассказ, в котором эскадра использовала торговлю как предлог, скрывая стремление к сбору разведывательных сведений и завоеванию, начиная с картографирования и описания региона. Арест эскадры в декабре 1781 года отражает отношение к российским военным офицерам и дипломатам по всему северному Ирану того времени, опиравшееся на память об Иранском походе Петра 1720-х годов.

Аресты, однако, не означали полного отказа от русской торговли и контактов. Ага Мохаммад выбрал посла для поездки в Санкт-Петербург: «для расширения прочного единства и устранения враждебности с обеих сторон ... он отправил его к падишаху русов [Екатерине II]». Войнович оказался в противостоянии с каджарским правителем до своего отъезда в апреле 1782 года, но согласился доставить этого посланника в российскую столицу, чтобы сохранить доверие других ведущих фигур региона. Он надеялся поддерживать полезные связи, выстроенные до декабря 1781 года, на случай падения Ага Мохаммада. Хотя эта миссия провалилась, контакты продолжились с прибытием Баскакова в октябре того же года.

Вновь принимая Баскакова в Горадувине, Ага Мохаммад стремился перенаправить каспийскую торговлю от соперников к юго-восточному углу моря. В декабре он приказал своим чиновникам оказывать русским полную логистическую поддержку в обмен на их давление на купцов, чтобы те прекратили деятельность в других портах, находившихся вне каджарского контроля. Для продвижения проекта он вложил сумму, эквивалентную двадцати тысячам рублей, в купцов, торговавших от его имени с русскими в Мазандаране. Первые прибывшие торговые суда привезли широкий набор товаров, включая парусину, сукно, парчу, чугунные котлы, швейные иглы, сладости, ножницы, алкогольные напитки и шерстяные ткани. Они также включали военные припасы, продажа которых в Иран обычно ограничивалась российским двором. К ним относились огнестрельное оружие с дробью, кинжалы, мечи и железо. На фоне многостороннего конфликта среди Каджаров, а также против соперников из числа Зандов и туркмен-гёкленов, эти поставки давали Ага Мохаммаду спасительную опору, пока он стремился утвердить свою власть на севере.

В итоге каджарские представления о России опирались более чем на полувековые контакты, восходившие к периоду сразу после распада Сефевидов и к расширению транскаспийской торговли в период после Надир-шаха. В то время сосуществовали два различных взгляда на Российскую империю: один — как на скрытый экспансионизм, продвигаемый через изучение и картографирование иранских земель, другой — как на законное российское торговое присутствие, служившее нуждам претендентов на власть, контролировавших немногие доступные порты южного Каспия. Ага Мохаммад-хан стремился определить ограниченную сферу российской деятельности, которая была бы сугубо торговой и полезной для его собственного проекта укрепления контроля над бывшими сефевидскими землями. Устраняя конкурирующие порты, он надеялся монополизировать доходы каспийской торговли через назначенных им торговых агентов, обеспечивая прочную материальную основу для своей формирующейся державы. Поэтому эти контакты могли использоваться как инструмент служения каджарским амбициям при одновременном устранении опасностей, создаваемых картографированием и укрепленными торговыми постами.