28-й день 7-го месяца 21-го года правления Цяньлуна

(23 августа 1756 года)

Бывший генерал армии, усмирявшей Запад, Цэрэн сообщает: ранее офицер Чжунцю захватил ойрата Байына и доставил его в наш лагерь. Мы тщательно допросили его по поводу признания, что Амурсана якобы направляется сюда во главе примерно 30 тысяч казахских воинов. Выяснилось, что он намеренно распространял этот слух, чтобы поколебать уверенность людей. Поэтому Байына тут же казнили. Примите к сведению.

(Свиток 517, стр. 17–18)

***

На первый взгляд, это лишь небольшой эпизод, связанный с военной дисциплиной. Однако за этой короткой записью скрывается серьезная политическая ситуация. К августу 1756 года проблема Амурсаны для империи Цин все еще не была окончательно решена. В предыдущих указах Цяньлун неоднократно направлял Абылай-хану специальные послания с требованием выдать Амурсану. Более того, в указе от мая 1756 года содержалось жесткое предупреждение: десятитысячное войско уже продвигается в глубь казахских земель, и если казахи предоставят Амурсане убежище, то будут «полностью уничтожены».

Таким образом, одной из главных угроз для цинского двора в тот период была возможность того, что Амурсана найдет опору на казахской земле.

С этой точки зрения слова о том, что «Амурсана ведет 30 тысяч казахских воинов», выглядят далеко не случайными. Сама цифра «30 тысяч» была достаточно внушительной, чтобы вызвать тревогу у военных. Речь шла уже не об обычном приграничном отряде, а о силе, способной создать угрозу большой войны. Поэтому цинское командование воспринимало подобные разговоры не как обычные сплетни, а как опасную информацию, способную повлиять на боевой дух армии.

В записи говорится, что Байын намеренно распространял этот слух, чтобы «поколебать уверенность людей». После этого его тут же казнили. Здесь хорошо видны и порядки, действовавшие в цинской армии в условиях войны. Ложная информация среди военных, особенно слухи, связанные с Амурсаной, рассматривалась как угроза государственной безопасности.

Однако здесь возникает важный вопрос: если все это было совершенно беспочвенной и заведомо нелепой ложью, почему цинские войска отнеслись к ней с такой тревогой?

Именно в этом и заключается суть вопроса. Если обратиться к исторической обстановке середины XVIII века, становится ясно, что связи между Амурсаной и Абылаем действительно существовали. На это указывают не только цинские документы, но и более поздние ойратские и монгольские исторические источники.

В монгольских летописных материалах говорится, что Амурсана несколько раз приезжал в ставку Абылая, а хан хорошо его принимал и приблизил к себе. Там же рассказывается, что в 1751 году Амурсана и Даваци прибыли в казахский Средний жуз, где получили поддержку Абылая, а позднее, вновь поссорившись с Даваци, Амурсана снова отправился в казахские земли.

В некоторых монгольских источниках встречаются даже сведения о том, что в 1756 году Амурсана и казахские отряды вместе сражались против цинских войск. Особого внимания заслуживают сообщения о том, что вместе с Кожаберген-батыром он семь дней вел бои против войск Далданги.

Разумеется, принимать все эти сведения как безусловную истину было бы неправильно. В монгольской исторической памяти Амурсана нередко предстает борцом за свободу. Цинский же двор неизменно называл его «разбойником», «предателем» и «мятежником». Политические взгляды двух сторон были совершенно разными.

Однако именно это противоречие и представляет особый интерес. В цинских документах участие казахов в делах Амурсаны чаще всего преуменьшается и описывается как «провокации жителей приграничья», «слухи» или «ошибочные действия». В ойратских и монгольских источниках отношения между Абылаем и Амурсаной, напротив, представлены как гораздо более тесные.

Поэтому и утверждать, что упомянутые в записи от 23 августа 1756 года «30 тысяч казахских воинов» были полностью выдуманным слухом, было бы слишком категорично. Скорее всего, в цинской армии действительно опасались, что Амурсана может привлечь казахские силы на свою сторону.

На это указывает и сама логика документа. Если бы цинское командование считало такую возможность совершенно нереальной, вряд ли за слова Байына последовало бы настолько суровое наказание. По всей видимости, дело было не только в ложности слуха, но и в том, что он звучал достаточно правдоподобно и потому представлял опасность.

Здесь отчетливо просматривается еще один важный момент: к 1756 году казахский фактор уже превратился для цинской армии в серьезную военно-психологическую силу.

В предыдущих записях говорилось о том, что казахские отряды вошли в Илийский регион, действовали против Даваци и даже могли захватить его в плен. Позднее Цяньлун неоднократно писал Абылаю, требуя не давать убежища Амурсане. Теперь же одного упоминания о казахском войске оказалось достаточно, чтобы поколебать уверенность в цинском лагере.

Это свидетельствует о том, насколько возросло влияние казахов на региональную политику к середине XVIII века.

В то же время эта запись показывает, насколько настороженно империя Цин относилась к любой поступавшей информации. Слова Байына не приняли на веру — его «тщательно допросили», провели разбирательство. В предыдущих документах также видно, что цинский двор неоднократно перепроверял каждое сообщение, касавшееся казахов, Амурсаны и Даваци. Ведь любой слух на границе мог стать причиной большой войны.

В обстановке августа 1756 года отчетливо ощущается один из главных страхов империи Цин: возможное объединение Амурсаны и казахских сил до того, как Джунгария будет окончательно покорена.

Если бы такой союз возник, недавно установленной цинской власти в Или и Джунгарии могла грозить гораздо более тяжелая война. Поэтому слова о «30 тысячах казахских воинов» выглядят скорее отражением политического страха, чем реальной военной обстановки.

Эта короткая придворная запись показывает, насколько сложной была ситуация в степях середины XVIII века. С одной стороны находилась огромная империя, с другой — последнее сопротивление погибавшего Джунгарского государства. А третьей силой были казахи, способные повлиять на ход всех этих событий.

Поэтому главное в этом документе — не только гибель Байына. Гораздо важнее то, что цинский двор действительно опасался возможного союза казахов с Амурсаной. А слух о «30 тысячах казахских воинов», по всей видимости, стал конкретным проявлением этого страха.